Наука. Вера. Культура

Церковные унии как инструмент этноконфессиональной инженерии на славянском этнокультурном пространстве. Ч.2. Кирилл Шевченко Несмотря на изначальную предназначенность униатских проектов латинизировать и ассимилировать православное славянское население Западной и Юго-Западной Руси, значительная часть униатского духовенства вплоть до второй половины XIX в. и в Галицкой, и в Угорской Руси выступала в роли носителей традиционного общерусского самосознания и хранителей исторической памяти о генетической связи местных русинов с православной церковью. Показательно, что ведущие деятели как галицко-русского, так и угорско-русского национального возрождения в середине – второй половине XIX в., которое проходило под знаком общерусского единства, были в основном представителями местного униатского духовенства. Так, мощный толчок развитию образования и общему подъему культурного уровня греко-католического русинского духовенства в конце XVIII – начале XIX вв. дал глава Мукачевской епархии епископ А. Бачинский (1773-1809), многогранная просветительская деятельность которого подготовила почву для появления целого ряда самобытных карпато-русских мыслителей и общественных деятелей. Бачинский, что показательно, был убежденным сторонником использования русского языка, в том числе в образовательных учреждениях Угорской Руси. В открытых по инициативе Бачинского духовной и учительской семинариях преподавание велось на русском языке. Как отмечал в связи с этим известный галицко-русский учёный и публицист Д.Н. Вергун, «в эпоху Андрея Бачинского в Карпатской Руси употреблялся язык, напоминающий язык Ломоносова и Тредьяковского». В одном из частных писем епископ А. Бачинский выражал пожелание, чтобы карпато-русские священники «обучались тому языку, патриархом которого был Ломоносов. В учрежденной по его ходатайству семинарии все богословие читалось на русском языке, на том же языке велась корреспонденция епископской канцелярии… Но попытка эта не могла иметь тогда большого успеха, ибо народ был еще под крепостным правом, священники же не получали ещё жалованья от казны… При Алексее Повчие, втором после Бачинского, епископе мукачевском, было отменено все, что могло поощрять развитие русской народности. В семинарии русский язык был заменен латинским, который заменил также и всю епархиальную русскую корреспонденцию…». Именно греко-католическое карпато-русское духовенство стояло у истоков оживления карпато-русской национальной жизни в XIX в., сыграв решающую роль в ходе «первого» карпато-русского возрождения в 1848-1868 гг. Так, ключевая фигура карпато-русского национального возрождения в XIX в. – Александр Духнович (1803-1862) – был греко-католическим священником, убежденным русофилом и сторонником общерусского единства. Духнович трактовал угорских русинов как составную часть русского народа, выступал за принятие угорскими и галицкими русинами русского литературного языка и активно популяризировал русский литературный язык в Угорской Руси. В сущности, самые крупные достижения карпато-русского возрождения XIX в. – основание культурно-просветительских обществ св. Иоанна Крестителя в Прешове (1862) и св. Василия Великого в Ужгороде (1864), издание еженедельной литературной газеты «Свет» на русском языке (1867), а также другие успешные издательские проекты – являлись заслугой патриотически настроенного греко-католического духовенства Угорской Руси.

Церковные унии как инструмент этноконфессиональной инженерии на славянском этнокультурном пространстве. Ч.1. Кирилл ШЕВЧЕНКО Отсутствие чёткой границы между конфессиональной и этнической принадлежностью длительное время являлось характерной чертой традиционного домодерного общества. Размытость и тесная взаимосвязь конфессиональной и этнической идентичностей на исторических землях Западной и Юго-Западной Руси нашли своё выражение в широко распространённой здесь идентификационной формуле, в соответствии с которой католичество определялось тут как «польская вера», а православие – как «русская вера». При этом для широких масс населения основную роль играла обрядовая сторона веры, а не отвлечённые богословские вопросы и дискуссии. Инициаторы и реализаторы многочисленных униатских проектов, направленных на православное славянское этнокультурное пространство от Западной и Юго-Западной Руси до Балкан, в полной мере учитывали данное обстоятельство. Отправной точкой всех уний – от Брестской церковной унии (1596 г.) и Ужгородской церковной унии (1646 г.) до многочисленных уний на Балканах – было декларируемое сохранение восточнохристианской обрядности при непременном принятии основных догматов римско-католической церкви. Впрочем, вопреки обещаниям римской курии, на практике православная обрядность униатской церкви стала быстро подвергаться растущей латинизации, а сама униатская церковь стремительно превратилась в орудие ассимиляции русинов Западной и Юго-Западной Руси. По авторитетному свидетельству известного галицко-русского просветителя и церковного деятеля протоиерея о. И. Наумовича, все многочисленные обещания римских пап о сохранении и неприкосновенности обрядов униатской церкви с самого начала были грубо нарушены; практически сразу после введения унии началась систематическая латинизация униатской церкви и перевод униатов в римское католичество. И. Наумович подчёркивал, что неоднократные обещания римской курии «о почтении русской обрядности совершенно ложны; все грамоты пап, которыми униатам воспрещается принимать латинство, были только ловушкой; на деле латинские ксендзы перетягивали в латинство целые селения и за это удостаивались наград, но никогда не получали упрёков от папы и римской курии. Посмотрите на окрестности Вильны, Полоцка, Холма, – призывал И. Наумович. – Все почти деревни вокруг этих городов совершенно олатинены и ополячены и такое олатинение долго не прекращалось даже под русским правительством». белорусско-литовские земли доминиканцы Западная Русь иезуиты о. И.Наумович полонизация Польша РКЦ Стефан Баторий униатские проекты экспансия Запада Юго-Западная Русь

Символ могущества или образ врага? Бегемот в Книге Иова и его интерпретации Василина Климашова Мы привыкли к слову «бегемот» как к названию известного животного, которое обычно отождествляют с гиппопотамом. Но в библейском тексте это слово означает нечто иное. В Книге Иова (40:10) перед нами не просто животное, а символ, который на протяжении веков получал противоположные истолкования. Одни видели в нем образ безграничного могущества Бога, другие – образ дьявола. Как один и тот же текст может порождать столь разные прочтения? И что происходит с этим образом, когда он выходит за пределы богословия и попадает в культуру? Что стоит в оригинале. Обратимся к самому тексту. В Книге Иова (40:10) читаем: «Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол» (Иов. 40:10). На первый взгляд перед нами описание могучего животного. Но стоит всмотреться в древнееврейский текст – и привычное прочтение начинает вызывать вопросы. В оригинале на месте слова «бегемот» стоит термин בְּהֵמוֹת (бэхэмОт). Это множественное число от слова бехема – «скот», «животное». Если прочитать дословно, то получится: «Вот животные, которого Я создал…» – фраза, которая сразу обнаруживает грамматическую несообразность. Форма множественного числа здесь не согласуется с глаголами и местоимениями единственного числа, которые относятся к этому слову в контексте. Почему же тогда употреблено множественное число? Это особый художественный прием, который в латинской грамматике называется pluralis majestatis – «множественное величия». Автор Книги Иова сознательно использует форму множественного числа для обозначения одного объекта, чтобы подчеркнуть его значимость и сделать центральной фигурой повествования. Синодальный перевод транслитерирует это слово как имя собственное – «бегемот». Так в русском языке появляется образ конкретного зверя, которого часто отождествляют с гиппопотамом. Но оригинал оставляет простор для большего: перед нами не просто животное, а символ, требующий истолкования. В Книге Иова бегемот описан рядом с Левиафаном. Эти два существа образуют пару – и в библейском тексте, и в еврейской традиции. Они представляют две грани одной реальности: силы, которые превосходят человеческое разумение, но подчинены Творцу. Два подхода в святоотеческой традиции Образ бегемота в Книге Иова породил в святоотеческой экзегезе два противоположных подхода. Первый подход: символ Божественного могущества. Многие толкователи видели в бегемоте пример безграничной творческой силы Бога. Ириней (Орда) писал, что Бог предлагает Иову «облечься во все свое величие и сравнить себя с какою-нибудь земною тварью, делом рук Божиих». В. Н. Лосский подчеркивал роль бегемота как «верха путей Божиих»: только Бог способен укротить такие могучие создания, «безграничная мощь которых может быть укрощена лишь Тем, Кто их создал». А. П. Лопухин видел в описании бегемота и левиафана «наглядные примеры бесконечной божественной творческой силы, соединяющейся в мироправлении с правосудием». Второй подход: олицетворение дьявольского архетипа.

Политическая филателия. История Срединной Литвы и запрещённые марки Царства Болгария Павел ТИХОМИРОВ О том, что знаки почтовой оплаты, эти небольшие картиночки с зубчиками и без оных; с покрытой гуммиарабиком оборотной стороной или же без клеевого покрытия; как содержащие на себе след от штемпеля, так и чистые, являются одним из самых демократичных предметов коллекционирования, сказано немало. Оно и понятно: это вам не живопись, не керамика и даже не монеты. Как правило, обычные марки, т.е. не то, что считается раритетом и может стать замаскированной от взгляда профана дорогостоящей драгоценностью (см. детективы А.Кристи или Сименона на эту тему), стоят недорого. А потому филателистов и сегодня во всём мире немало, а уж сто… да даже и 50 лет назад собирание почтовых марок было увлечением повальным. Конечно же, ни одно из существовавших правительств не могло упустить прекрасный шанс воплотить некоторые элементы пропаганды и агитации на этих кусочках цветной бумаги. Болгария Македония поллитическая филателия

Публицистика Д.И. Довгялло на страницах газеты «Белая Русь». Ч.2. Александр КИСЕЛЕВ На страницах «Белой Руси» Д.И. Довгялло продвигал идею пробуждения белорусского этнического сознания, причем сами белорусы мыслились как русское по своей идентичности население. В качестве инструментов белорусского «возрождения» выступали распространение грамотности, поощрение гражданских объединений вокруг прихода, братств или иных обществ, поддержка хозяйственной инициативы крестьянства. Показательно, что, неоднократно подчеркивая белорусскую этническую принадлежность, Д.И. Довгялло во всех своих материалах отождествлял белорусов с русским народом, что полностью соответствовало идее о триединой русской нации. белорусы газета «Белая Русь» грамотность Д.И. Довгялло литовский язык православная Церковь русскость языковая политика языковой вопрос

Публицистика Д.И. Довгялло на страницах газеты «Белая Русь». Ч.1. Александр КИСЕЛЕВ В газете «Белая Русь» Д.И. Довгялло некоторое время исполнял редакторские обязанности. Выбор сотрудника Виленского центрального архива древних актов на роль редактора печатного органа общества «Северо-Западное Русское Вече» был не случайностью, а признанием публицистических талантов историка. Как представляется, Д.И. Довгялло активно сотрудничал с газетой под псевдонимом З. Митрок. Видный архивист, археограф и историк Д.И. Довгялло (1868–1942) пользуется заслуженным вниманием как организатор архивного дела и издатель исторических источников. Однако его общественно-политическим взглядам уделяется заметно меньше внимания. «Северо-Западное Русское Вече» газета «Белая Русь» Д.И. Довгялло

«Хорошие славяне и добрые друзья» Чехо-словацкий вопрос и политика России в период Первой мировой войны Мирослав Горняк Идеи славянской взаимности, длительное время определявшие отношение словаков к России (Dejiny Slovenska 2000)[1], немедленно дали о себе знать и сразу после начала Первой мировой войны. Проживавшие на территории Российской империи многочисленные чешская и словацкая диаспоры заявляли в своём подавляющем большинстве о полной лояльности Российскому государству, при этом те чехи и словаки, кто ещё сохранял подданство Австро-Венгрии, в массовом порядке стремились выйти из него и как можно быстрее перейти в подданства Российской империи. Патриотическая позиция чехов и словаков в это время выразилась, в частности, в том, что именно представители чешской диаспоры в Петербурге в августе 1914 г. выступили с инициативой переименования Петербурга в Петроград. Уже 18(31) августа 1914 г. император Николай II подписал распоряжение о переименовании Санкт-Петербурга, который с этого времени стал Петроградом. Показательно также, что одной из первых инициатив представителей чешских обществ в России сразу после начала войны было предложение о вхождении всех чешских исторических земель – т.е. земель короны св. Вацлава – в состав Российской империи на правах широкой автономии. По словам чешских политических активистов, корона св. Вацлава должна была «заблистать» в лучах короны Романовых. 17 декабря 1914 г. после длительных предварительных согласований император Николай II дал аудиенцию делегации представителей чешских и словацких обществ в России, в составе которой были О. Червены из Киева, Ю. Клецанда из Петрограда, Й. Орсаг из Варшавы, а также С. Коничек из Москвы, т.е. из тех мест, где к началу войны проживало наибольшее количество чехов и словаков. В ходе беседы, которая прошла в дружеской и откровенной атмосфере, обсуждалось положение чехов и словаков в Австро-Венгрии; при этом представитель словацкой диаспоры в Варшаве Й. Орсаг обратил внимание российского императора на резко усилившуюся дискриминацию словацкого населения венгерскими властями, которые «не дают словакам говорить на родном языке». По словам Орсага, если подобное положение в Словакии будет продолжаться ещё одно поколение, то словаков «просто не останется». Большое место в ходе аудиенции занял вопрос о чешско-словацких отношениях и о будущих границах. Й. Орсаг как представитель словаков заверил российского императора в стремлении словацкого народа объединиться с «братьями-чехами» в рамках совместного государства. Вопрос о конкретных границах будущего чехословацкого государства поднял сам царь, который, ознакомившись с предложенной ему картой, упрекнул чехов и словаков в «скромности», указав на Дунай как на «естественную границу» будущего чехословацкого государства с Австрией.

"Иго польского меньшинства над русским народом" Западная Русь в контексте русско-польского противостояния в словацкой и чешской научной и общественно-политической мысли Мирослав Горняк Традиционное противостояние России и Польши, которое периодически перерастало в кровопролитные военные столкновения, постоянно привлекало самое пристальное внимание словацких и чешских интеллектуалов. Польские восстания 1830-1831 и 1863-1864 годов, направленные на отделение от России и на возрождение Речи Посполитой в границах 1772 г. существенно усилили интерес словацкой и чешской общественности и академических кругов к истокам и первопричинам русско-польского противоборства, которое приобрело в XIX веке поистине антагонистический характер. На отношение словаков и чехов к польско-русскому историческому спору сильный отпечаток накладывало то обстоятельство, что с начала XIX века в чешских и словацких землях активно распространялись идеи славянской взаимности, которые приобрели большую популярность среди местного населения. По этой причине местная общественность изначально очень позитивно относилась и к России, и к Польше, усматривая в русских и поляках братские славянские народы. Один из главных идеологов славянской взаимности, словак Ян Коллар трактовал всех славян как единую этнокультурную общность, разделенную на четыре «племени», одним из которых было русское «племя», в состав которого входили великороссы, малороссы и белорусы. По этой причине словаки и чехи воспринимали русско-польские конфликты очень болезненно и эмоционально. Россия вызывала симпатии словаков и чехов как единственная мощная и независимая в начале XIX века славянская держава, в которой словацкая и чешская интеллигенция усматривала потенциального защитника и покровителя всех угнетённых славян – как австрийских, так и турецких. Мощным стимулом роста прорусских настроений у словаков и чехов стали наполеоновские войны, в ходе которых чешское и словацкое население имело многочисленные дружеские контакты с русской армией в 1799 и в 1813 годах. Кумиром пражан стал, например, знаменитый русский полководец Александр Васильевич Суворов, который провёл в Праге весь декабрь 1799 г. и который сразу покорил жителей чешской столицы своей простотой, обходительностью, добротой, искренней набожностью и чувством юмора. Горячим поклонником А.В. Суворова был крупнейший словацкий национальный деятель XIX века Людовит Штур, который в своём главном труде «Славянство и мир будущего» эмоционально писал о Суворове как о муже «железной воли, самой скромной внешности, глубочайшей набожности и бесконечной доброты». Разумеется, отношение поляков к личности А.В. Суворова было диаметрально противоположным. Что касается Польши, то она вызывала искреннее сочувствие чехов и словаков как страна, лишившаяся независимости в результате насильственных разделов в конце XVIII века, в чём чехи и словаки, лишённые в то время собственной государственности, усматривали определённые параллели с собственной исторической судьбой. Значительная часть чешской и словацкой интеллигенции умудрялась сочетать как русофильские, так и полонофильские настроения.

Орден Кастуся Калиновского – фантом белорусской наградной системы Александр Гронский Наградная система государств зачастую посвящает ту или иную награду конкретному историческому лицу, связанному с историей государства и положительно повлиявшему на его становление, защищавшего или прославившего его, или каким-то иным образом оказавшему государству некую услугу. Например, для Советского Союза таким историческим лицом был В.И. Ленин – создатель государства. Его именем был назван высший советский орден, изображение В.И. Ленина встречалось на многочисленных советских наградах. В СССР отдали дань уважения и героям более отдалённого прошлого. Но, скорее всего, это была не запланированная акция, а ситуативное решение – в период Великой Отечественной войны появились ордена Александра Невского, Суворова, Кутузова, Хмельницкого, а также ордена и медали Ушакова и Нахимова. В постсоветское время осколки советской наградной системы остались в наградных системах новых локальных государств. Помимо того, в них стали появляться другие исторические персоны, ранее не попавшие на ордена и медали. Например, в России поменяли свой внешний вид, но сохранились ордена Александра Невского, Суворова, Кутузова, Ушакова, Нахимова, медаль Ушакова. Также были учреждены новые награды, связанные с историческими личностями – орден Гагарина, орден Пирогова, орден и медаль Жукова, медаль Луки Крымского, медаль Пушкина, медаль Нестерова. Помимо существующего ордена Суворова, была учреждена и медаль Суворова. Наградная система Белоруссии была гораздо скромнее. Среди наград, посвящённых историческим фигурам белорусская наградная система имеет лишь один орден и одну медаль. Этой фигурой оказался первопечатник Ф. Скорина. Однако ранее в Белоруссии существовала ещё одна награда, посвящённая якобы историческому персонажу, но на самом деле фигуре исторической мифологии – Кастусю Калиновскому. В Белоруссии на протяжении нескольких лет существовал орден его имени. Уже само название – орден Кастуся, а не Константина Калиновского указывает на то, что награда посвящалась мифу, а не реальному польскому повстанцу. Первые постсоветские награды были учреждены в Белоруссии в 1995 году. Среди них и был орден Кастуся Калиновского. Закон о государственных наградах республики и постановление, в котором было опубликовано в том числе и положение об ордене Кастуся Калиновского, были приняты Верховным Советом Белоруссии. А в начале 1996 г. орден был официально учрежден указом белорусского президента.

Святой князь Александр Невский и разные судьбы становления государственности на Востоке и Западе Руси Александр Романчук Деятельность святого благоверного великого князя Александра Ярославича Невского, ее суть и масштаб хорошо известны. Он сумел добиться смягчения зависимости Северо-Восточных русских княжеств от Золотой Орды и создал условия, способствовавшие накоплению Русью духовного и экономического потенциала для последующего освобождения от татаро-монгольского ига. В отдаленной перспективе, начиная со второй половины XV века, наследие Александра Невского послужило возникновению идеологического проекта объединения русских земель в единое централизованное государство и созданию евразийской империи, раскинувшейся от Балтики до Тихого океана. Надо особо отметить, что возрождение независимой русской государственности представляло собой именно духовно-культурный и идеологический проект, поскольку под властью Золотой Орды на Руси не сложились в полной мере политические, социальные и экономические предпосылки для преодоления феодальной раздробленности. Потомки святого Александра Невского, осуществляя строительство единого русского государства, руководствовались идеями освобождения от иноземной власти и духовного единства русского народа, а не приспосабливались к историческим обстоятельствам. Обе идеи были рождены деятельностью Александра Ярославича. Нужно сказать, что подвиг святого Александра, как государственного и религиозного деятеля, был совершен в условиях политической, социальной, экономической и религиозно-нравственной деградации современной ему русской элиты. Эта деградация, названная Василием Осиповичем Ключевским очень образно – «одичанием русских князей», являлась следствием феодальной раздробленности Руси. Разложение русской знати началось в XII веке, до монгольского завоевания и рождения святого Александра. Оно приобрело особенно отвратительные формы в период монгольского нашествия и в дальнейшем под властью Орды. «Одичание русских князей» в значительной степени усиливало монгольское иго и страдания от него русского народа. В таких обстоятельствах было невообразимо трудно брать на себя ответственность за всю Русь, думать о ее будущем. Святой Александр взял на себя ответственность с пониманием того, что ему не на кого будет опереться, что любое его действие встретит непонимание и противодействие от своих же. Только самоотверженный высокодуховный и высоконравственный человек мог взять на себя подобный груз. И вот тут стоит обратить внимание на то, о чем говорили историки в XIX веке: выстраивая отношения с Ордой, святой Александр жесткой рукой заставил деградировавшую русскую элиту подчиняться власти ханов, что стало для нее суровой школой. В этой своеобразной школе русской знати прививался навык лояльности по отношению к верховной власти. Но не только. Одновременно происходило ее духовно-нравственное отрезвление, возникало понимание необходимости ради высокой цели сохранения Руси отказываться от своеволия и действовать сообща. Это был долгий процесс. После святого Александра потребовались два столетия на оздоровления хотя бы части русской элиты. Но даже эта небольшая ее часть, приобретшая масштабное понимание государственных и религиозно-культурных интересов русского народа, сумела воспользоваться наследием святого Александра, в первую очередь его духовным и идеологическим наполнением. Результатом стало возникновение не только евразийской империи, но что еще более важно, самобытной русской цивилизации.

Спор о принадлежности плебании костела Святой Троицы д. Волчин Каменецкого района Брестской области (2005–2006 гг.). Ч.2. Олег КАЗАК ...В 1733–1734 гг. в д. Волчин осуществлялось строительство костела в честь рождения будущего короля Речи Посполитой Станислава Августа Понятовского. Вскоре после подавления восстания 1863–1864 гг. храм был передан православной церкви, после переоборудования был освящен епископом Брестским Владимиром в 1876 г. В 1915 г. церковь вновь была возвращена католикам, в период вхождения региона в состав Польши и в годы Великой Отечественной войны при ней действовал католический приход. После окончания войны службы в костеле прекратились, в 1951–1976 гг. здание использовалось как склад, в 1976 г. в нем обвалилась крыша, после чего культовая постройка пустовала. Не менее сложной была и судьба оспариваемой плебании. Беларусь здание плебании костел д.Волчин ксендз К. Великоселец Польша

Спор о принадлежности плебании костела Святой Троицы д. Волчин Каменецкого района Брестской области (2005–2006 гг.). Ч.1. Олег Казак В статье представлен анализ конфликтной ситуации между католической общиной д. Волчин Каменецкого района Брестской области и представителями местной власти относительно права на здание плебании костела Святой Троицы. Основу источниковой базы работы составили документы фондов Национального архива Республики Беларусь, материалы прессы. Рассматриваемый в статье конфликт отразил ряд тенденций: внимательное отношение сторон конфликта к аргументам, базировавшимся на исторических фактах; отказ представителей католической общины от использования этнически окрашенных аргументов в коммуникации с органами власти; сохранение у отдельных представителей местной власти социального стереотипа «католик – значит поляк». Беларусь по праву считается пространством межнационального и межконфессионального мира и согласия. В то же время с конца 1980-х гг. в различных регионах страны имели место единичные локальные конфликты, связанные, как правило, с вопросом принадлежности культовых построек. Наиболее резонансные эпизоды были зафиксированы в д. Верейки Волковысского района [1] и г. Лиде Гродненской области [2]. Во второй половине 2000-х гг. еще один локальный конфликт, поводом для которого стал вопрос о принадлежности здания плебании (помещения для проживания католического священника) при местном костеле, имел место в д. Волчин Каменецкого района Брестской области.

Традиционная культура поминовения умерших в Белоруссии – «приклады», «деды» Алексей ХОТЕЕВ Осенние поминки в литовско-белорусских губерниях, по описанию священника Александра Троицкого в 1875 г., включали такой важный этап как освящение могильных крестов и памятников. В народе этот обычай назывался «приклады». Его появление обусловливалось тем, что в течение хозяйственного года крестьянам было затруднительно заниматься трудоемким и дорогостоящим изготовлением надгробий. Зачастую после похорон на свежей могиле не стояло никакого креста или памятника. Осенью же после праздника Покрова Богородицы (1 октября по церковному календарю), когда сезон полевых работ приходил к своему завершению, появлялась возможность заняться обустройством могил: кто ставил крест недавно умершему родственнику, кто поправлял давнее фамильное захоронение. «приклады» литовско-белорусские губернии осенние поминки

Экспансия модерна против архаики обороны: итальянский захват Албании и кризис югославского государственного проектирования Анна Филимонова ...К концу 1928 года Белград располагал исчерпывающей картиной — режим Ахмета Зогу превратил Албанию в протекторат Рима, развернув у южных границ Королевства СХС плацдарм для будущей балканской кампании. В ракурсе проблемы государственного строительства эта ситуация выявляет системную асимметрию двух противостоящих проектов. Муссолини реализовывал экспансионистский проект эпохи модерна, применяя технологии тотального проникновения: создание институтов финансового контроля, проектно-инфраструктурный инжиниринг, теневую командную вертикаль в силовых структурах и т.д. Ответ Белграда, напротив, оставался в рамках архаичных практик XIX века. В сфере внутренней политики югославское государство попыталось опереться на форсирование половинчатой аграрной реформы, создание очаговых пограничных постов жандармерии и наделение землей сербских добровольцев-солунцев на косовских рубежах. Для Белграда это были пассивные оборонительные меры на собственной территории. Однако в условиях незавершенности югославского нациестроительства — непрекращающегося конфликта между сербским унитарным ядром и хорватско-словенским федерализмом — колонизация края ветеранами воспринималась местным албанским большинством исключительно как этническое наступление сербов. Это замыкало спираль эскалации: каждый оборонительный шаг Белграда использовался тиранской и римской пропагандой для максимальной мобилизации ирреденты. В то же самое время по южнославянскому государственному каркасу был нанесен синхронный удар с противоположного фланга. Пока фашистский Рим сколачивал плацдарм на юге, идеологический фронт против Югославии открыл Коминтерн. Состоявшийся в 1928 году в Дрездене IV конгресс Коммунистической партии Югославии концептуализировал «албанский вопрос» как детонатор революционного слома Версаля. Декларировалось, что треть албанского этноса находится под «угнетательской властью сербской буржуазии», а единственным путем освобождения провозглашалось «всеобщее восстание». КПЮ призывала опереться на радикальный «Косовский комитет» ради создания «независимой и единой Албании».

В Америке, особенно в Штатах, регулярно выпускаются Рождественские серии марок. Канадская серия 1988 года умиляла тем, что там изображались не репродукции шедевров западноевропейской живописи, и не картинки из протестантских Библий для детей, а репродукции 4 православных икон. Каково же было удивление, когда обнаружилась одна из марок серии на листе, где сообщалось, что серия посвящена "Тысячелетию Украинского Христианства". Т.е. Тысячелетие Крещения Руси там уже тогда обозначили как "Крещение Украины". Люди работают серьёзно и системно.

Преодолима ли мировоззренческая пропасть между православными и западноевропейскими христианами? Павел Тихомиров Отрывок из книги «Зона умолчания» Размышляя о культурных и мировоззренческих различиях между Русской и Западной цивилизациями, трудно добавить что-то новое к тому, что уже было сказано классиками и что ежечасно обсуждается на форумах в интернете. Собственно говоря, разговоры, как правило, развиваются по следующим схемам: 1. Пропасть между нами непреодолима, поскольку нам, по Божьему Промыслу, обетовано оставаться Третьим Римом, т. е. последним островком Божественной гармонии, воплощённой во вполне конкретном жизненном укладе, в то время как Запад является плацдармом разворачивающегося процесса апостасии. 2. Никакой пропасти между нами давно уже нет, поскольку Россия, некогда бывшая Третьим Римом, нынче превратилась в сырьевой придаток Всемирной Хазарии. 3. Наши мировоззренческие различия обусловлены не просто принадлежностью к различным цивилизационным типам (например, «романо-германскому» и «русско-византийскому»), но принципиальной несовместимостью ценностей гедонистической цивилизации (т. е. того, что в настоящее время подразумевается под «Западом») и сотериологического мировоззрения. Для того чтобы разговор о (не)возможности преодоления мировоззренческой пропасти был предметным, в центре внимания, совершенно ясно, должны быть те факторы, которые препятствуют преодолению непонимания или способствуют ему. При этом весьма важно верно выстроить диспозицию. Ибо противопоставления «атлантизм — континентализм», «европейство — евразийство» и даже «романо-германизм — византийство», как мне кажется, не вполне корректно отражают реалии современного состояния мысли и духа как у нас, так и у них. Иными словами, разговор может иметь некоторый смысл в том случае, если будут вполне внятно определены предварительные понятия: что такое Запад? Что такое Русская цивилизация? В чём заключается «преодоление пропасти»? И главное: во имя чего надобно эту пропасть преодолевать? Реально оценивая свои силы, я не собираюсь подступаться к столь многоуровневому анализу, однако не хотелось бы упускать возможности поделиться некоторыми мыслями по существу вопроса. Конечно же, будучи пессимистом, легко склониться к разговору «по схеме № 2». Трудно не согласиться с формулировкой: «Мировоззренческая пропасть, несомненно, преодолима: посредством размывания русской цивилизационной идентичности, что уже довольно эффективно и делается». Однако мой небольшой опыт сотрудничества с европейцами несколько обнадёживает. И хотя русские люди продолжают захлёбываться в размывающем всё и вся потоке мировоззренческой отравы, на самом Западе есть немало людей, которых тошнит от пропаганды liberal values и которые к тому же открыты для диалога. В этой связи хочу поделиться некоторыми мыслями, возникшими вследствие разговоров, которые мы вели с сотрудниками UNMIK («Миссии ООН на Косово») осенью и зимой 1999 года.

Король и эмигрант: борьба за албанскую национальную повестку (1927–1933) Анна Филимонова Приштина был соперником Зогу за право представлять албанское национальное движение, тогда как Зогу, укрепляя собственную власть, стремился присвоить часть национальной повестки и превратить ее в источник легитимности режима. Косовский вопрос становился не только предметом межгосударственного конфликта, но и ареной внутриполитической конкуренции в самой Албании. Для Белграда это создавало особую проблему: албанская политика не сводилась к решениям правительства в Тиране. Даже если Зогу временно сдерживал ирреденту, сохранялись отдельные политические лидеры, эмигрантские сети и итальянские каналы поддержки. Договоренность с правительством Албании сама по себе не означала установления контроля над всем трансграничным контуром албанского фактора. Противостояние Зогу и Приштины перешло и в сферу политического насилия. 2 июля 1928 года Специальный суд по политическим преступлениям в Тиране вынес постановление, согласно которому Хасан Приштина признавался виновным в покушении на жизнь Ахмета Зогу и в совершении политических преступлений и заочно приговаривался к смертной казни. Однако преследование Приштины началось еще до вынесения приговора: в Европе действовали направленные против него лица, среди которых были Петр Кальмети — в ноябре 1927 года, Ибрагим Лика (Лиси) из Круи — в январе 1928 года, Хасан Седи — в феврале 1928 года и Ибрагим Табаку — в апреле 1928 По имеющимся сведениям, Хасан Приштина был причастен к организации покушения на Зогу в Вене 20 февраля 1931 года. Сам Приштина пережил несколько покушений; его политическая биография была отмечена преследованиями и заочными смертными приговорами, вынесенными различными властями и политическими силами. 13 августа 1933 года он был убит в Салониках. Греческая газета «Новая Македония» писала: «Еще одно убийство, совершенное на улице Цимиски, потрясло Салоники. Албанский политик Хасан Приштина был убит на углу улиц Цимиски и Вогацику, перед бакалейной лавкой “Иви”, албанцем Ибрагимом Чело, 28-летним безработным, который пять раз выстрелил в бывшего премьер-министра Албании». Убийство Приштины произошло в период, когда Зогу вновь обратился к косовскому вопросу и стремился поставить национальную мобилизацию под собственный контроль[5]. После устранения одного из наиболее заметных представителей ирреденты у Зогу появлялась возможность занять освободившееся место национального представителя — выступать в защиту албанцев за пределами страны, укрепляя одновременно режим внутри Албании и связи с диаспорой.

Без объявления войны: итальянская экономическая экспансия и утрата Белградом албанского контура (1925–1927) Анна Филимонова Югославское правительство, надеявшееся, что Ахмет Зогу станет его ставленником, поскольку оно помогло ему вернуться к власти, оказалось обмануто в своих ожиданиях. После всех упомянутых концессий, переданных албанским правительством Италии, Белград стал проводить политику давления и даже организации проюгославских кругов в Албании с целью свержения правительства Зогу. Италия не упускала случая постоянно указывать правительству Зогу на опасности, исходящие от Югославии, и умело использовала промахи югославской политики для разоблачения белградской подрывной деятельности против Зогу, склоняя последнего к заключению политического и военного союза, результатом чего и стало подписание 26 ноября 1926 года Первого Тиранского пакта. Когда военное командование КСХС через майора Тихомира Динича начало подготовку силового свержения Зогу, субсидируя антизогистскую эмиграцию в приграничье. В ответ Зогу и Муссолини провели скоординированную масштабную милитаризацию северной границы Албании. Кульминацией стал разрыв дипломатических отношений в июне 1927 года после ареста в Дурресе югославского курьера Джурашковича. Кризис был временно снят лишь под коллективным давлением великих держав. 14 октября 1927 года в Праге был ликвидирован ключевой информатор Белграда, албанский посланник Ценно-бег Крюэзиу, расследование указало на прямую связь убийцы с итальянскими спецслужбами. Этот теракт ускорил оформление военных блоков: 11 ноября 1927 года был подписан франко-югославский договор, а 22 ноября 1927 года — Второй Тиранский пакт между Италией и Албанией. Последний, заключенный сроком на 20 лет, окончательно превратил территорию Албании в военный плацдарм Муссолини. Согласно его положениям, албанская армия перешла в подчинение итальянским инструкторам, а фортификационные работы и строительство военных объектов были поставлены под контроль итальянских специалистов, начавших прибывать в Албанию сразу после подписания договора[13]. Э. Чеку констатирует, что «Тиранский пакт 1926 года фактически превратил Албанию в итальянский протекторат, что было закреплено Вторым Тиранским пактом 1927 года, который усилил доминирование Италии». Но, указывает он, именно «эти договоры вынудили Югославию воздержаться от вмешательства во внутренние дела Албании. Тирана, заручившись поддержкой Италии, поставила Югославию в положение, когда она оказалась в окружении». Югославия помогла Зогу вернуться к власти, но не создала с ним устойчивой системы зависимости и согласования интересов, не превратила свое влияние в устойчивую политическую конструкцию, в то время как Рим предложил Тиране комплексный пакет — кредиты, банк, концессии, инфраструктуру и военную поддержку. Два Тиранских пакта позволили Риму де-факто превратить Албанию в свою полную колонию. Немецкий консул фон Хей (von Hey) отмечал, что правительство Италии формально уважает суверенитет албанского государства и статус Зогу, ставшего с ее помощью королем, лишь потому, что сохранение видимости независимости позволяет избежать поднятия многих опасных вопросов, которые в противном случае неминуемо были бы поставлены европейскими великими державами и балканскими странами. Албания стала укомплектованным военным плацдармом Муссолини для грядущего броска на Балканы.

Причина оттока униатов в Православие Александр РОМАНЧУК ...Прекращению действия Брестской церковной унии на территории Российской империи в 1839 г. способствовало соединенное действие изменяющихся во времени объективных и субъективных составляющих. Среди них в исторической литературе, как наиболее значимые, выделяются следующие: 1) конфессиональная политика правительства России на присоединенных от Речи Посполитой землях; 2) тенденции, развивавшиеся внутри Униатской Церкви под воздействием Католической Церкви латинского обряда. Представляется, что переплетение этих факторов и процессов и породило предпосылки упразднения Униатской Церкви в 1839 г. На землях, отошедших к Российской империи в результате разделов Речи Посполитой, проживало от 4 до 5 млн. униатов, что составляло примерно 60% от всех членов Униатской Церкви, созданной на Брестском Соборе 1596 г. В современной историографии прочно утвердилось мнение, согласно которому судьба униатов, ставших русскими подданными, целиком и полностью зависела от воли российских монархов, покровительствовавших Православной Церкви и проявлявших нетолерантность по отношению к Католичеству вообще и к Католичеству восточного обряда в частности. Считается, что нетолерантность Петербурга, лишь иногда из политических соображений намеренно ослабляемая, стала главной причиной волны воссоединения униатов с православными в 1794–1795 гг. и окончательного упразднения Униатской Церкви в 1839 г. С этим трудно, да и не нужно спорить. На имеющемся историческом материале невозможно доказать обратное. Без сомнения, российские императоры в своих представлениях о значении религии для государственного строительства ничем не отличались от великолитовских князей и польских королей. Поэтому униатская проблема была политизирована в Российской империи не менее, чем она была политизирована в Великом княжестве Литовском и в Речи Посполитой. Исторические источники однозначно свидетельствуют о том, что российские самодержцы видели в Брестской церковной унии препятствие для возрождения религиозно-культурного единства русского народа и утверждения власти империи в приобретенных от Польши губерниях. Униаты, будучи католиками, по определению не могли сочувствовать интересам православной России. Их политические симпатии в значительной степени находились на стороне католической Речи Посполитой. Отсюда вполне закономерно следует то, что конфессиональная политика России в западных областях носила антиуниатский характер с учетом широкой веротерпимости, свойственной властям Российской империи. #упразднениеУнии #РоссийскаяИмперия

Традиционная культура поминовения умерших в Белоруссии – «ставры» Алексей Хотеев Народные обычаи поминовения умерших имеют свои особенности при переходе от одного региона к другому. В сознании крестьян, живших вековой традицией, христианские представления о загробной жизни сочетались с народными поверьями и образовывали своеобразные практики, отдельные из которых дают о себе знать и в настоящее время. Белорусы также имели свои поминальные традиции, записанные этнографами особенно детально в XIX в. Конечно, верования простых людей были предметом заботы священнослужителей, по своему пастырскому долгу обязанных объяснять смысл христианского учения о загробной участи душ усопших и выводить разные суеверные обычаи, которыми так наполнена практика погребения. В связи с этим интерес представляют очерки народной культуры священника Александра Троицкого († 1887), прослужившего 12 лет в деревне Гнездилово Вилейского уезда Виленской губернии (в нескольких километрах от современного города Докшицы), опубликованные в «Литовских епархиальных ведомостях». ...Осенний сезон в крестьянском быту был благоприятным временем для семейных событий: хлебный урожай весь собран и обмолочен, обеспечены будущий посев и насущные семейные нужды, излишки проданы и обращены в доход, также продано льняное семя и овцы дали свой приплод – поэтому не зря говорили, что «осенью и воробей богат». Именно на этот период приходились самые щедрые поминовения сельскими жителями своих усопших. Их первым этапом были так называемые «ставры», приуроченные к церковному празднику Крестовоздвижения (14 сентября по юлианскому календарю). Свое название, по мнению Троицкого, они получили от греческого слова stauros – крест, что означало бы в данном случае «крестные поминки». Согласно традиции, накануне вечером (13 сентября) в деревенской хате женщины заводили заупокойные причитанья, затем накрывался стол. Кушаньем были пироги по числу членов семьи и крупяной суп с бараниной, на стол ставилась водка. Зажигалась сретенская («громничная») свеча, читались молитвы, а затем хозяин свечей трижды круговым движением осенял поминальную еду. После трапезы опять читались молитвы, и «стравы» (кушанья) оставались на столе до утра в знак приглашения душам умерших. По утру семья шла на молитву в храм, куда несла небольшие поминальные пироги для раздачи нищим с просьбой помолиться («за упокой души», «за здоровье», «за скотинку», «за пчел»), а также льняную ткань и горсть овечьей шерсти, которые полагались у выносной иконы. Тут же член церковного причта принимал денежные пожертвования и записывал имена и просьбы крестьян об избавлении от разного рода напастей. После богослужения крестьянские семьи рассаживались вокруг храма, доедали оставшиеся пироги, кутью и пили водку. На этом заканчивались «ставры». Следует заметить, что праздник Воздвижения Креста является днем постным, связанным с воспоминанием крестных мук и смерти Христа, а также обретенем самого крестного древа и освящением в Иерусалиме храма Воскресения Господня. Никакого заупокойного поминовения в этот день по церковному уставу не положено. Поэтому можно думать, что «ставры» имеют иное происхождение и просто были приурочены к великому церковному празднику как дню нерабочему. Тогда известная священнику Александру Троицкому и другим этнографам поговорка «Ставры, гамры, гам» приобретает иной смысл: «Вот страва (кушанье) – слетайтесь (души) есть».