Канал про историю, культуру и духовную жизнь славянских народов.
Сайт: https://naukaverakuljtura.com/
Subscribers590 +0 24h · +0 7d
Reach per post (ERR)30.2%178 avg views
Posting1.0/daylast 2 hours ago
Reactions per 1K views40.1👍 ❤ 😱
edited
Албания как узел внешнего давления на Югославию: ирредента и итальянский плацдарм (1921–1927)
Анна ФИЛИМОНОВА
Албанские национальные задачи постепенно приобретали черты макропроекта, региональная территориальная программа которого реализовывалась через трансграничные организационные сети и включение в конкурирующие международные стратегии. Внешнее покровительство становилось структурным условием его воспроизводства, но при этом зависимость от покровителей не устраняла собственной субъектности албанских сил — они стремились использовать международное соперничество для продвижения своих национальных целей, одновременно подвергаясь обратному воздействию внешних факторов.
Для Белграда это кратно усложняло ситуацию, поскольку подавление вооруженных албанских групп на его собственной территории не означало устранения системы, способной их заново поддержать и организовать.
edited
Польская мода в шляхетском сословии Белой Руси
Алексей ХОТЕЕВ
Народная культура живет традицией. Долгое время воспроизводятся одни и те же действия при рождении ребенка, заключении брака, похоронах. В праздничные дни подаются привычные блюда-угощения, в гости или на работу одевается типичная каждому случаю одежда. Однако наперекор устоявшейся традиции действует мода, новое веяние, новая культурная программа. Приверженцы новизны пренебрегают и высмеивают старые традиции, ломают устои, ратуют за перемены. Между старыми и новыми порядками нарастает противоречие, которое может привести общество к культурному разлому. Одни слои продолжают жить традицией, а другие усваивают новизну и обособляются от своего народа, ставят себя выше, чтобы совершенно отделиться от «малокультурных низов». Все это чревато серьезными социальными конфликтами и хорошо известно на примерах истории.
Процесс культурного расслоения жителей Белой Руси проявился в XVI в. До этого в быту еще было много общего. И обязанные военной службой бояре, и простые землепашцы-крестьяне жили в деревянных срубных домах, покрытых щепой, спали на лавках, одевались просто, носили длинные бороды, ели борщ и пили медовуху. Ходили они в одну и ту же церковь, где молились на церковнославянском языке. Но в XVI в. ситуация стала меняться. Землевладельцы сословно обособились от крестьян, приобрели права судить их собирать с них налоги, обязуясь за это нести в пользу литовского господаря военную службу. Это служилое сословие в Великом княжестве Литовском появилось по образцу польского «рыцарства», «шляхты». Завелась новая мода одеваться «по-немецки», брить бороду, носить узкие кители вместо широких рубах и кафтанов. На смену деревянным домам у знатных людей пришли каменные дворцы-палацы с поварнями для приема гостей и псарнями для охоты. На пирах появились венгерские и испанские вина, всевозможные яства с приправами. Для своих выездов магнаты стали обзаводиться колясками и свитой по королевскому образцу. Ее составляли мелкопоместные шляхтичи, многие из которых были по-светски обходительными поляками. Признаком образованности стало употребление польского языка, вырос престиж католической веры и модного тогда протестантизма. На православную веру и церковнославянский язык кичливая шляхта («уроженые» люди) стала смотреть с презрением, как на религию невежественных («подлых») низов. О «грубости» русской веры с акцентом говорило католическое духовенство, например, ректор виленской академии иезуит Петр Скарга.
Западнорусская знать ради приобретения гербов польского рыцарства заключала браки с польскими фамилиями, вместе с польскими женами появлялись при дворах польские духовники, слуги и учителя. Польская речь стала родной для потомков многих русских князей, которые стали подписывать документы на польский манер словами «рука властна» (то есть «собственноручно»).
«Краткая история Белоруссии» В.У. Ластовского – незадачливая попытка утверждения белорусской истории
Александр ГРОНСКИЙ
В 1910 г. в белорусскоязычной газете «Наша нива», издаваемой в Вильно, появился ряд статей под общим заголовком «Краткая история Белоруссии» («Кароткая гiсторыя Беларусi») [1]. В сентябре этого же года на основе статей вышла отдельная книга с иллюстрациями [2]. Информация, содержащаяся в книге, была доведена до начала ХХ в., причём период нахождения Белоруссии в составе Российской Империи был описан очень кратко. А газетные статьи вообще содержали информацию до периода правления Екатерины II, и лишь одним абзацем упоминался период правления Павла I и Александра I. Автор статей и книги – Вацлав Устинович Ластовский скрывался под псевдонимом Власт. «Краткая история Белоруссии» стала первой попыткой создать субъективно-национальную белорусскую концепцию истории Белоруссии и была ориентирована в первую очередь на крестьянскую массу. Книга состояла из предисловия и пяти частей, последовательно рассматривавших исторические события (в основном политического содержания), происходившие на землях, определявшихся белорусскими националистами начала ХХ в., как Белоруссия.
В «Предисловии» Власт указывал, что история является фундаментом народной жизни. Этот фундамент у белорусов, по мнению В.У. Ластовского, достаточно весомый, но его никто не знает, потому что «сыны отечества нашего к чужим в наймиты пошли» [3]. Буквально сразу автор определяет направление своего произведения: «то, на что хватило моих возможностей» [4], то есть это не научное произведение, не плод интеллектуального анализа, а обычная компиляция из российских, польских и зародившихся чуть ранее украинских исследований. «Для учёных в этой работе нет ничего нового» [5], – пишет автор, подчёркивая тем самым уровень своего творчества. Это утверждение могло появиться по двум причинам. Во-первых, В.У. Ластовский, возможно, не претендовал на серьёзную научную работу, понимая, что книга будет распространяться среди крестьян, во-вторых, уже в предисловии автор сознательно подчёркивал компилятивных характер произведения, чтобы не заинтересовывать научную общественность того времени оригинальной версией истории. Иначе, и книге, и её автору пришлось бы подвергнуться серьёзной и тотальной критике со стороны специалистов. Причём, второе утверждение более весомо, так как В.У. Ластовский «жертвовал» книгу «сынам молодой Белоруссии» [6], а не старался создать объективную картину прошлого. То есть книга была больше пропагандой, чем исследованием. Упрощённые и не вполне логичные доказательства говорят о том, что объективность была далеко не на первом плане. В.У. Ластовский не был профессиональным историком (хотя позже, не имея образования, он попал на работу в Белорусскую академию наук). Он слушал некоторые курсы в университете, посещая лекции тайком, но вряд ли эти разрозненные посещения смогли сформировать конкретную и объективную картину исторического прошлого. Возможно поэтому в 1910 г. Ластовский не мог написать сколь-нибудь серьёзную работу, даже компилятивного характера, в силу отсутствия должной профессиональной подготовки. В принципе, перед ним не стояло такой задачи.
Николай Антонинович Княжевич. Последний губернатор Тавриды
Павел Тихомиров
...Вопрос заключался не просто в удовлетворении самолюбия офицеров, но и в том, чтобы крымские татары ощутили древность своего пребывания в составе Российской империи и как верноподданные служили именно русскому императору, а не султану или имаму.
Вообще, вплоть до 1874 года крымские татары были освобождены от обязательной военной службы. После вступления в силу «Устава о воинской повинности» крымских татар стали призывать на службу.
12 июня 1874 года именным приказом император Александр II объявил о начале формирования в Одесском военном округе особого конного подразделения национального состава под наименованием «Крымский эскадрон». В следующем году он был развёрнут в Крымский дивизион, а в 1906 году — в шестиэскадронный полк, получивший наименование «Крымский драгунский полк». В следующем, 1907 году он был переименован в Крымский конный полк. Таким образом, датой рождения Крымского конного полка, естественно, следует считать дату выхода высочайшего приказа о формировании Крымского эскадрона, то есть 12 июня 1874 года.
Однако история военной службы крымских татар России началась задолго до формирования Крымского эскадрона в 1874 году. Другое дело, что служба крымских татар в Российской императорской армии и гвардии была длительной, но не непрерывной. При этом иррегулярные подразделения, сформированные Потёмкиным, конные полки, прославившиеся во время Отечественной войны 1812 года, а также собственно Крымский эскадрон не являлись прямыми правопреемниками друг друга.
Но поскольку казачьим частям старшинство присваивалось не с даты формирования самой части, а с той даты, когда казачье войско, к которому она относилась, впервые упоминалось в официальных документах, это правило применили и к крымско-татарскому Конному полку. Итак, Николай Антонинович смог решить достаточно важную идейно-политическую проблему: боевое прошлое крымских татар было представлено в контексте служения православной империи
Образ «кита» в Книге пророка Ионы
Василина КЛИМАШОВА
В Священном Писании есть места, которые кажутся настолько привычными, что мы перестаем вдумываться в их смысл. Образ Ионы, во чреве кита, принадлежит к числу наиболее узнаваемых библейских сюжетов, широко представленных в литературе и искусстве. Однако у этой узнаваемости есть обратная сторона: мы читаем знакомые слова, но верно ли понимаем их смысл?
В качестве отправной точки анализа рассмотрим перевод.
В древнееврейском тексте (Ион. 2:1) стоит выражение דָּג גָּדוֹל (даг гадоль) – «большая рыба». В древнееврейском языке отсутствует отдельное слово для обозначения кита как биологического вида. Речь идет о некоем огромном морском существе.
В Септуагинте – греческом переводе Ветхого Завета, выполненном самими иудеями задолго до Рождества Христова, – это выражение передано словом κῆτος (кетос). Оно многозначно: «огромная рыба», «морское чудовище», «кит». Именно отсюда слово «кит» перешло в церковнославянский текст, а затем – в русский.
Однако есть немаловажная деталь. Тем же самым словом в греческом переводе передается древнееврейское תַּנִּין (таннин) – «дракон», «морское чудовище». То самое, которое в других местах Библии ассоциируется с Левиафаном. Это свидетельствует о том, что уже древние переводчики воспринимали «большую рыбу» Ионы не как конкретное морское животное, а как существо, принадлежащее к тому же ряду символических образов, что и Левиафан.
Иными словами, уже в древности «большая рыба» Ионы осмыслялась не как биологический объект, а как символ столкновения с бездной, с силами хаоса. При этом силы эти не автономны: Бог «приготовил» эту рыбу (Ион. 2:1) – она не самостоятельная сила, а орудие в руках Промысла.
Чтобы понять, что означает «большая рыба», нужно вспомнить, что море в Библии – это не просто географический объект. Это символ хаоса, опасности, а порой и смерти.
Генерал-губернатор Михаил Муравьев и православное храмостроительство в Белоруссии
Алексей ХОТЕЕВ
При посещении северо-западных районов современной Беларуси не может не броситься в глаза схожесть небольших каменных церквей, расположенных в сельской местности. Типичность форм и время возведения храмов указывает на деятельность в пользу Православной Церкви виленского генерал-губернатора Михаила Николаевича Муравьева. В учебнике по истории Беларуси для 8 класса отмечается, что будто бы в народе они получили название «муравьевок». В настоящее время такое некорректное и презрительное название широко употребляется, но звучало ли оно в устах благочестивых людей XIX в. – это весьма сомнительно. Впрочем, дело не в только эпитете. Даже от белорусских экскурсоводов нередко можно услышать, что такое церковное строительство было проявлением наступательной российской политики, пренебрегавшей местными традициями. Но это не так.
Действительно, в 1864–1865 гг. на белорусских землях разворачивается масштабное строительство и восстановление православных храмов. К этому времени для правительственной администрации стало очевидным, что несмотря на почти вековое российское правление, в крае с большинством православного населения это преимущество не ощущалось. На фоне возвышающихся каменных костелов церкви невыгодно отличались своими весьма скромными силуэтами. Исправление ситуации стало насущной задачей правительства, уяснившего себе существующее положение дел в ходе польского восстания 1863–1864 гг.
Большинство храмов были деревянными, зачастую требующими капитального ремонта или перестройки. В одной Минской епархии в 1864 г. на 45 каменных приходилось 399 деревянных церквей, причем подавляющее их количество по отчету ревизионной комиссии нуждалось в ремонте. Безусловно, православные церкви и строились, и восстанавливались, но темпы были совершенно неудовлетворительными: разрушение временем опережало восстановление. Указ 1852 г. обязывал помещиков заботиться о храмах для своих крестьян. Однако местный владелец, который зачастую был католиком, не проявлял большой заботы о благополучии православной церкви. В казенных имениях проекты должны были проходить утверждение в губернских комитетах, однако и здесь долгое время господствовал польский и католический дух не на пользу Православия. Оставались только приходские причты и сами прихожане, у которых недостаток материальных средств мог компенсироваться только усердной молитвой.
Противодействие всему польскому и католическому в Северо-Западном крае Российской империи стало задачей правительственной администрации, которую возглавил виленский генерал-губернатор Михаил Николаевич Муравьев.
Беларусь
виленский генерал-губернатор М.Н.Муравьев
каменные церкви
РОссийская империя
Северо-Западный край
юго-запад Беларуси
Албания и самые первые выпуски почтовых марок этой страны глазами русских филателистов-эмигрантов
Павел Тихомиров
Предлагаем вниманию читателей материалы, посвящённые издававшемуся с 1930 года русскими эмигрантами журналу «Россика». «Россика» официально являлась органом Русского Общества Филателистов в Югославии (РОФ), основанного в 1929 г. Журнал редактировал Евгений Михайлович Архангельский, полковник в отставке.
«Архангельский был родом с Волыни, полковником Русской армии в годы Первой мировой войны и бойцом Белого движения. В 1920 году он эвакуировался с Белой Армией из Севастополя и со временем, несмотря на инвалидность первой степени от боевых ранений, стал преподавателем в Русском кадетском корпусе Великого Князя Константина Константиновича в Белой Церкви (Югославия). С первых же дней своего существования РОФ имело целью объединить в единую организацию русских филателистов, разбросанных Революцией по многим странам мира. Общество “Россика” предлагало своим членам возможность поддерживать контакт, общаться на страницах ежеквартально издающегося журнала, обмениваться марками по почте, создавать местные отделы “Россики” для проведения встреч и организации филателистических выставок. В каждом номере журнала приводились имена и адреса всех официальных представителей РОФ в странах Европы, в Китае и в Соединенных Штатах» [1].
Итак, журнал, в числе прочего, интересен тем, что он повествует не только об одной из граней культурной жизни наших эмигрантов, причём речь идёт не только о беженцах, нашедших пристанище в Югославии, но и о тех, кто осел в других государствах: начиная от прибалтийских стран — и вплоть до Маньчжурии и Соединённых Штатов Америки. Научные статьи по филателии и бонистике, активная полемика на страницах журналов — всё это показывает, насколько русские изгнанники были полны сил и оптимизма, как они пытались сохранять свою национально-культурную самобытность.
Но вот парадокс психологический: когда пришло горькое осознание того, что «большевизм — это всерьёз и надолго», наши соотечественники не пали духом, но продолжили исследовательскую работу, с одной стороны, движимые чувством ностальгии, с другой стороны — осознанием долга перед потомками.
Интересно, что Е. М. Архангельский — в отличие от подавляющего большинства наших «югославских» эмигрантов — не был настроен к Советам непримиримо [2]. И, видимо, поэтому материалы, посвящённые филателии в СССР, написаны в спокойном деловом тоне.
Было любопытно, например, узнать о том, что известную серию почтовых марок, посвящённых «пятнадцатилетию расстрела двадцати шести Бакинских комиссаров», в издании русских эмигрантов называли «серией, посвящённой гибели двадцати шести АРМЯНСКИХ комиссаров в Баку».
Первый номер журнала «Россика» вышел 1 апреля 1930 г., а последний, 43-й, — уже после апрельской катастрофы 1941 года. Выходил он нерегулярно, что связано было в первую очередь с финансовыми трудностями. Перелистывая ветхие страницы «Россики», мы не просто постепенно погружаемся в атмосферу Русского изгнания, но знакомимся с отношением образованных людей той поры к злободневным для них вопросам, вместе с ними открываем то, что сто лет назад казалось ещё практически белым пятном на карте мира.
И наилучшей, на наш взгляд, иллюстрацией вышеозначенных настроений может послужить серия статей главного редактора журнала Е. М. Архангельского [3].
Нет нужды оговариваться особо, что помимо ценности историко-географической, статьи исключительно ценны как собственно филателистический справочник по почтовым знакам Албании первых десятилетий её существования.
edited
Косовская битва, ставшая легендарной
Алексей ХОТЕЕВ
В череде боевых столкновений, которыми так богата история Балкан, выделяются битвы, ставшие знаковыми в народной памяти независимо от их конкретного военного значения. Такой в сознании поколений сербов стала Косовская битва 1389 г. Хотя в боевом отношении она закончилась для славян поражением, но в народной памяти это сражение осталось символом героического подвига, веками вдохновлявшего на борьбу с жестоким врагом. У битвы на Косовом поле, безусловно, есть определенный исторический контекст и детали, которые изучают историки, есть также поэтический смысл, что сохранился в народных преданиях, есть, наконец, и символическое значение, запечатленное в национальной памяти.
Исторический контекст таков. В XIV в. продолжалась борьба славянских монархий за доминирование на Балканах. Постепенно лидерство здесь переходит к сербским правителям, среди которых наибольшего успеха добился Стефан Душан (1331–1355). В 1346 г. он торжественно короновался как «император сербов, греков, болгар и албанцев». Действительно, под его скипетром временно объединились земли Сербии, Македонии, Албании и северной Греции (Эпир, Фессалия). Императорский титул был выбран Стефаном Душаном неслучайно. Он явно стремился сделаться преемником византийских василевсов. К этому времени Византийская империя окончательно выбыла из списка великих держав, но продолжала притягивать блеском былого величия и великой культурой. Сербские и болгарские правители усматривали в этом блеске образец для подражания, окружая себя чинами придворных и величаясь пышными титулами. Однако создать прочное государство из покоренных областей им никак не удавалось: после смерти того или иного сильного правителя созданная им держава распадалась на отдельные части. Так случилось и после внезапной смерти Стефана Душана, скончавшегося в возрасте сорока шести лет. Его преемник Стефан Урош V был благочестивым христианином, но слабым королем, при котором государство сербских Неманичей фактически разделилось на самоуправляемые княжества.
Между тем на востоке собиралась новая грозная сила.
Балканы
Баязид
Вук Бранкович
государство неманичей
Косовская битва
Лазарь I Хребелянович
Милош Обилич
османы
Стефан Лазаревич
султан Мурад
Трагедия русского православия в тисках имперского утилитаризма XVIII века
Алексей Морозов
Практические последствия управления Остерманом Русской церковью были разрушительны. Находился любой повод для наказания служителей православной веры: священнослужители и церковнослужители преследовались за «небытие у присяги» при воцарении Анны Иоанновны или за её позднее принесение. Их привлекали в Тайную канцелярию, били плетьми, забирали в рекруты; а всех церковников (т. е. детей священно- и церковнослужителей, не имевших духовного сана), кроме обучающихся в духовных школах, записывали в подушный оклад. От этого ряды белого духовенства редели: к 1740 г. оказалось 600 церквей без причтов [1].
При Анне Иоанновне была запрещена полемика православных с протестантами. Православным, по существу, запретили высказывать свою позицию по отношению к иноверцам, и это происходило в государстве, где монархом мог быть только православный.
Особенно тяжелые гонения пришлись на монашество, которое еще при Петре I начало подвергаться сильнейшему притеснению. Монастырь в глазах Петра представлялся совершенно лишним, ненужным учреждением. Полагая, что обители являются очагами смут и бунтов, император считал их вредными институтами, которые следовало бы вовсе уничтожить. Очень рано он начал заботиться о том, чтобы путем строжайших ограничительных мер стеснить монастыри, сократить их число и воспрепятствовать появлению новых. Каждый его указ, относящийся к иночеству, дышал желанием «уколоть» монахов, продемонстрировать им и всему обществу бесполезность и ненужность монашеского жития.
Еще в 90-х годах XVII в. Петр категорически запретил строить новые монастыри. Всё дальнейшее законодательство в этой сфере неуклонно направлялось к трем целям: уменьшению числа обителей, установлению тяжелых условий для принятия пострига и приданию монастырям «практического» назначения. Ради последнего Петр стремился обратить монастыри в фабрики, училища, лазареты, инвалидные дома и тому подобные «полезные» государственные учреждения [2].
Во многие монастыри были помещены сироты, больные, душевнобольные и инвалиды войны. Некоторые обители оказались настолько переполнены, что людей стало нечем кормить. Многие монахи были грубо и бесцеремонно изгнаны, а монастырские поместья остались без надзора. Позже Монастырский приказ был вынужден возвращать изгнанников в кельи, чтобы восстановить подорванное хозяйство.
Лютеранский диктат над православным Синодом: религиозная политика графа А. И. Остермана в эпоху Анны Иоанновны
Алексей Морозов
В статье исследуется один из самых драматических и парадоксальных эпизодов синодального периода русской истории — подчинение высшего органа управления Русской православной церкви влиянию сановника-иноверца, первого кабинет-министра графа А. И. Остермана в эпоху правления Анны Иоанновны. Развенчивается историографический миф о «религиозном индифферентизме» Остермана, доказывая, что за фасадом декларируемой веротерпимости осуществлялось планомерное вытеснение традиционных церковных элит, низведение Святейшего Синода до положения второстепенного правительственного ведомства и лоббирование интересов протестантских общин Санкт-Петербурга. Выявляется фундаментальная проблема зависимости института, по сути, национальной и духовной безопасности государства от конфессиональной и цивилизационной идентичности правящей бюрократии.
Непростой период своего существования пережила Русская православная церковь, когда Петр I полностью подчинил её светской власти, создав в 1721 г. Святейший правительствующий Синод, который подчинялся обер-прокурорам, являвшимся представителями императора. При всех своих многочисленных отрицательных качествах такая форма управления церковью имела одно положительное свойство: все императоры и императрицы были православными.
Но был исключительный случай, когда императорская персона доверила управление Синодом иноверцу и иноземцу. И этому обстоятельству, более чем кратко, в основных событиях истории русской церкви, посвящено сообщение: 18 октября 1731 г. — подчинение Синода Сенату; зависимость Синода от лютеранина Остермана.
Фигура неординарная, которой отведено многостраничное жизнеописание в Русском биографическом словаре, где отмечено: «Остерман (1686–1747), граф Андрей Иванович (Генрих-Иоанн-Фридрих), действительный тайный советник; генерал-адмирал; вице-канцлер, первый кабинет-министр, сын лютеранского пастора. Получил образование в университете в Йене. В 1703 г. был принят на русскую службу адмиралом Крюйсом. Прибыл в Россию в 1704 г., где его старший брат Иоанн-Христофор-Дитрих служил уже при русском дворе в качестве воспитателя детей царя Иоанна Алексеевича".
Одна из этих воспитанниц становится российской императрицей Анной Иоанновной (1730–1740), при которой влияние младшего брата Остермана становится определяющим.
Качакский фронт: вооружённый ирредентизм и итальянское проникновение в Албанию (1919–1927)
Анна Филимонова
Практическим воплощением албанской ирреденты стало качакское движение (1919–1924 гг.) — широкомасштабная партизанская война на территории Косово и Метохии. Методология качаков сочетала силовой террор (нападения на югославскую жандармерию, представителей администрации и сербское население) с использованием традиционных социальных институтов (в частности, бесы и кровной мести). Для Белграда качакская герилья превратилась в постоянную угрозу суверенитету, он был вынужден постоянно держать на юге армейские контингенты и проводить жесткие зачистки приграничных зон — что приводило к ответной радикализации региона.
Сразу после завершения Балканских войн и установления сербского контроля над Косовом и Метохией в 1913 году, регион стал ареной перманентной партизанской войны. Албанские лидеры превратили автономную Албанию в тыловую базу и плацдарм для вооруженных вторжений. Главными архитекторами и организаторами качакского сопротивления выступили Хасан Приштина, Иса Болетини и Байрам Цурри. Действуя под прямым патронажем венских и стамбульских военных кругов, они координировали антисербские выступления. Лидеры ирредентизма постоянно курсировали через демаркационную линию, в январе 1913 года в сектор Жур перешел Хасан Приштина, за ним последовал Иса Болетини, отступивший ранее в Албанию с 20 000 соратников[1]. 22 июля 1913 года Приштина и Цурри подняли первые крупные отряды качаков. Весной 1914 года восстание охватило район села Баня близ Сува-Реки, а в сентябре последовало крупное вторжение со стороны Албании при активном участии временного правительства Исмаила Кемали[2]. В Албании концентрировались тысячи боевиков, координировавших свои действия с болгарской ВМРО для совместных ударов по сербским и черногорским позициям (в частности, в районе Джаковицы). Австро-Венгрия, главной геополитической целью которой являлся прорыв к теплым морям — через долину Вардара к Эгейскому морю (Салоники) и через Санджак и Косово к Адриатике — использовала качаков для дестабилизации Южного фронта Сербии. Через сеть консульств и тайных агентов (таких как качак Ибрагим из враждебного села Кабаш близ Призрена или Дервиш Хима) империя Габсбургов финансировала банды, поставляла им оружие и собирала развединформацию. В приграничных зонах (Дреница, Ибарский Колашин, Малесия, округа Приштины и Гнилана) качаки совершали нападения на жандармерию, чиновников и сербских колонистов, перегоняя награбленный скот в Албанию. Только за январь 1914 года в Звечанском округе ими был убит 51 человек[3]. Однако интересы Австро-Венгрии столкнулись с экспансией Италии, намеревающейся сделать Адриатику своим внутренним морем, а для этого нужно было «перехватить» инструмент Вены – албанское движение.
Общественно-политическая ситуация в белорусских губерниях в начале правления императора Александра III (по материалам отчетов губернаторов)
Александр Киселев
Вопреки ожиданиям террористов-народников покушение на императора Александра II не привело к массовому крестьянскому протесту. Губернаторы белорусских губерний отмечали повсеместную лояльность населения и слабое распространение социалистических идей. Вместе с тем признавалось сохранение среди польских элит, несмотря на внешнее спокойствие, приверженности польскому национализму. В отчетах фиксировалось отсутствие погромных настроений. Еврейский вопрос рассматривался не в категориях политической угрозы безопасности империи, а как проблема соблюдения еврейской общиной законного порядка.
Обстоятельства вступления на престол императора Александра III вызывали понятный интерес к политическим настроениям в провинции. В этой связи губернаторские отчеты за 1881 год демонстрируют оценку губернаторами политической ситуации во вверенных им губерниях. Понятно, что это было одним из каналов, по которым стекалась информация в столицу. Значимость этим сведениям придавало то, что они попадали в личное поле зрения государя. Кроме того, губернаторские отчеты характеризуют меру понимания начальниками губерний проблем, встававших перед имперской администрацией.
В частности, виленский губернатор Е.П. Стеблин-Каменский констатировал, что противоправительственная пропаганда проявлялась преимущественно «среди молодого еврейского поколения, хотя в размерах незначительных» [1, л. 193 об.]. Польское население в основном не демонстрировало каких-либо явных тенденций «к нарушению государственной связи с центром империи» [1, л. 194]. Вместе с тем губернатор не обманывался внешним спокойствием, считая, что среди жителей распространяется приверженность идеям польского национализма. По его мнению, эти настроения усилились после юбилея Ю. Крашевского в Кракове и получали регулярную подпитку «с юго-западной границы» [1, л. 194], т.е. Австро-Венгрии. Этот вызов воспринимался как достаточно серьезный, требующий постоянного надзора и «усиление мер, укрепляющих в здешнем крае русское национальное направление» [1, л. 194]. В целом же губернатор полагал, что опасаться за политическое спокойствие губернии не приходится. Эта уверенность держалась на том, что крестьяне воспитаны в прочных религиозных традициях и питают доверие к российскому правительству после отмены крепостного права. Полученные наделы в большинстве случаев обеспечивают «материальное его существование» [1, л. 194 об.], а крестьянство «не забывает тех благодеяний и забот правительства, которые оказаны и оказываются ему с 1863 года» [1, л. 194 об.].
Опальный серб Симеон Зорич и белорусское местечко Шклов
Павел Тихомиров
Одна из глав книги Ранко Гойковича «Сербы и русские — братья по Промыслу Божию» посвящена Семёну Гавриловичу Зоричу. Этот человек, один из фаворитов императрицы Екатерины Великой, оставил свой след и в истории Белоруссии.
В результате дворцовых интриг Зорич был удалён от двора, однако императрица одарила его деньгами и белорусским местечком Шклов. Там опальный вельможа основал театр и благородное училище — первый в Российской империи частный кадетский корпус.
Интересно, что в статье о городе Шклове в Википедии нет ни слова о том, что это место на протяжении нескольких лет было вотчиной Зорича, приложившего немало усилий для благоустройства города [1].
Впрочем, с подобным уже приходилось сталкиваться неоднократно: весь период пребывания той или иной белорусской местности в составе Российской империи специалисты по истории Белой Руси скромно обходят молчанием.
Раздел Речи Посполитой, а потом — раз! — и уже БССР.
Стало интересно, как пребывание Семёна Гавриловича в местечке оценивается в других справочных изданиях.
edited
Феномен западнорусской русофобии: исторический и социокультурный контекст. Ч.2
Кирилл ШЕВЧЕНКО
Одной из ключевых и наиболее влиятельных фигур в разыгрывании «русинско-украинской карты» в польских национальных интересах стал Ф.Г. Духиньский, (1816-93) – польский историк и этнограф, уроженец Правобережной Украины и, что показательно, прилежный воспитанник школы базилиан в г. Умань.
Эмигрировав в 1846 г. из Российской империи во Францию, Духиньский сразу пришёлся там ко двору, сделав впечатляющую научную карьеру. Являясь профессором польской школы в Париже и хранителем польского музея в Швейцарии в г. Рапперсвилль, Духиньский стал одновременно вице-президентом влиятельного парижского этнографического общества, а также членом антропологического и географического обществ в Париже, что позволило ему установить многочисленные академические связи с французскими и европейскими учёными и приобрести научную респектабельность.
Франциск Ассизский и несколько слов в защиту Искусственного Интеллекта
Павел ТИХОМИРОВ
Вдохновившись книгой Честертона о католическом святом Франциске Ассизском, решил сделать небольшой эксперимент: предложить искусственному интеллекту «Алисе» «сформулировать православное отношение» к этому подвижнику.
ИИ написал о том, что отношение неоднозначное, что часть православных мыслителей – в числе которых приводился и философ Владимир Соловьёв, и о.Павел Флоренский – относились к Франциску Ассизскому с симпатией, но, всё-таки, в основном отношение неважное.
В числе прочего ИИ напечатал вот что:
«Различия в понимании святости и мистического опыта между православием и католицизмом (особенно в акценте на внешней аскезе, эмоциональном восприятии страданий Христа и отношении к природе) порождают разные подходы к оценке католических святых. Для православного сознания, где большое значение придаётся церковному преданию и соборному опыту Церкви, некоторые особенности мистики Франциска (например, акцент на внешних формах подвижничества) могли казаться выходящими за рамки церковного учения».
Побуждаемый известным мотивом «не могу молчать!», я тут же сделал замечание, которое отправилось куда-то туда, в недра центра генерирования ответов на получаемые вопросы.
Замечание по поводу акцента на социальную составляющую
Написал следующее:
«Дело не в акценте на социальную составляющую подвижничества. а в том, что различные психосостояния совершенно различно оцениваются в рамках восточной христианской традиции и западной. Например, состояние энтузиазма, которое в католичестве приветствуется – как проявление молитвенного настроя, для аскетов православных считается плодом нервного перевозбуждения.
И тут – как ни странно – оценка таких состояний православными мистиками близка к оценке фрейдистов: возбуждение и экстаз классифицируется как род сублимации, а то и хуже».
С минуту машина «рассуждала», и выдала развёрнутый ответ, с которым, убеждён, не стали бы спорить даже наиболее ревностные антиэкуменисты из числа наших соратников.
Судите сами.
Ответ Алисы
«Вы затронули очень точный и глубокий момент. Действительно, ключевой водораздел здесь – не в «социальной составляющей», а в самой классификации психических состояний и в том, что именно считается благодатным, а что – патологическим.
Разное проведение границы
Как отмечают исследователи, разница между православием и католичеством в оценке мистического опыта – это различное проведение границы между душевным и духовным: то, что в православии считается ещё естественным (природным, нераскаянным) состоянием, в католической мистике воспринимается как уже благодатное. Иными словами, одно и то же переживание – восторг, экзальтация, слёзы, телесное потрясение – православный аскетик отнесёт к области нераскаянной страстности (или, в лучшем случае, к естественному человеческому чувству), а католический – к действию благодати.
Феномен западнорусской русофобии: исторический и социокультурный контекст. Ч.1
Кирилл ШЕВЧЕНКО
Истоки цивилизационной экспансии римско-католического Запада на православный славянский Восток берут своё начало ещё в домонгольский период в форме своеобразного церковного «Drang nach Osten». Одним из самых первых проявлений этой цивилизационной экспансии стал агрессивный прозелитизм католического ордена доминиканцев, который, опираясь на своё отделение в Польше, уже в 1220-е годы начал активную прозелитическую деятельность в Киеве; при этом, что примечательно, православная Русь уже в то время являлась для доминиканцев таким же объектом прозелитизма, как и язычники-пруссы (Téra 2019: 594)[1]. Церковная экспансия на Русь со стороны Запада, таким образом, началась на несколько десятилетий раньше монголо-татарского нашествия и преследовала чётко выраженную цель церковного разделения и подчинения русских земель.
Невольными союзниками Запада в этом отношении стали монголо-татары, поскольку одним из прямых последствий установления ига Золотой Орды над русскими землями после нашествия Батыя, а также протекавшей одновременно литовской экспансии стало церковное разделение древнерусских земель, которое всячески поощрялось и поддерживалось как римской курией, так и властями Польши, Литвы и позже Речи Посполитой. Впоследствии эти же цели преследовали Брестская (1596 г.) и Ужгородская (1646 г.) церковные унии, направленные на полный отрыв православного населения исторической Западной и Юго-Западной Руси от Восточной Руси путём латинизации и ассимиляции местного западнорусского населения.
По обоснованному мнению известного галицко-русского общественного и церковного деятеля протоиерея И. Наумовича, все обещания римских пап о неприкосновенности обрядов униатской церкви с самого начала оказались нарушенными; практически сразу после введения унии началась систематическая латинизация униатской церкви и перевод униатов в римское католичество. И. Наумович подчёркивал, что многочисленные обещания Рима «о почтении русской обрядности совершенно ложны; все грамоты пап, которыми униатам воспрещается принимать латинство, были только ловушкой; на деле латинские ксендзы перетягивали в латинство целые селения и за это удостаивались наград, но никогда не получали упрёков от папы и римской курии. Посмотрите на окрестности Вильны, Полоцка, Холма, – призывал своих читателей И. Наумович. – Все почти деревни вокруг этих городов совершенно олатинены и ополячены и такое олатинение долго не прекращалось даже под русским правительством» (Наумович 1889: 34)[2]. Трактаты польских иезуитов XVIII в. совершенно недвусмысленно указывают на то, что их главной задачей была полная ликвидация православной Руси.
edited
Белоруссия на страницах «Начертания русской истории» Н.Г. Устрялова
Александр КИСЕЛЕВ
«Начертание русской истории для учебных заведений» Н.Г. Устрялова было первым учебником, в котором давалось системное представление об истории западнорусских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского.
Впервые история Западной и Восточной Руси рассматривались как две равнозначные части единого русского исторического процесса. Помимо этого, в условиях 30-50-х гг. XIX века данное пособие проводило мысль о том, что западные губернии не являются польскими национальными территориями.
«Начертание русской истории для учебных заведений»
белорусские земли
ВКЛ
Н.Г.Устрялов
Полоцкий Собор 1839 г.
Польша
православная Церковь
российская история
церковная уния
edited
Словацкое общественное и политическое движение и Россия в конце XIX – начале XX веков
Мирослав ГОРНЯК
Отличительной чертой словацкой общественной и политической жизни в конце XIX – начале XX веков было доминирование идеи славянской взаимности, одним из основоположников которой являлся известный словацкий мыслитель, общественный деятель и поэт Ян Коллар (1793-1852), рассматривавший всех славян как единый социальный и культурный организм и разделявший славян на четыре основные ветви: чехословацкую, русскую, польскую и южнославянскую.
Данная трактовка славянского вопроса Я. Колларом оказала большое влияние на словацкую и чешскую общественность, на десятилетия предопределив идейное наполнение популярной в словацких и чешских землях концепции славянской взаимности.
Австрийская империя
Людовит Штур
Россия
Светозар Гурбан-Ваянский
Словакия
Ян Коллар
edited
Свидетельство добровольца. Книга Симо Джукича «Тамо далеко – от Велебита до Каймакчалана». Ч.3
Павел ТИХОМИРОВ
...Прорыв Салоникского фронта в 1918 году привёл к выходу Болгарии из войны. Следствием этого стало оголение гигантского участка юго-восточного фланга, которое открыло войскам Антанты прямой путь для наступления на Австро-Венгрию. Столь радикальное изменение конфигурации фронтов поставило Германию в столь безвыходную ситуацию, что Берлин вынужден был искать мира.
Так с катастрофы на Салоникском фронте началась цепная реакция сворачивания фронтов блока Центральных держав, что в итоге привело к окончанию Первой мировой войны. Ни много ни мало.
И центральное событие — роковая для болгар и немцев битва на Каймакчалане. Победа сербов при Добро Поле стала не только болгарской катастрофой, но и началом стремительного конца всего прогерманского блока.
Когда стал ясен масштаб катастрофы, появилась легенда, будто бы кайзер Вильгельм II написал: "62 тысячи сербов решили исход войны. Позор!"
Третий раздел Речи Посполитой – событие, изменившее облик Восточной Европы
Юрий Павловец
Конец XVIII века стал одним из важных переломных моментов в истории Европы. Великая французская революция, войны европейских держав и борьба за территории на континенте привели к постепенному разрушению прежнего порядка, поставив перед странами континента серьёзный вопрос об их будущем. На этом фоне особое место занимает судьба Речи Посполитой (РП) – польско-литовского государства, история которого вследствие нескольких разделов между ведущими государствами континента подходила к концу. Для современных белорусских земель происходящее было особенно важным, так как именно Третий раздел РП, произошедший в 1795 году, на столетия определил их будущее.
К концу XVIII Речь Посполитая представляла собой довольно печальное зрелище. Государство, которое появилось в 1569 году, долгое время оставалось одной из крупных политических сил Восточной Европы и гордилось своей политической системой, основанной на широких правах шляхты. Однако именно этот факт и стал одной из главных причин трагической судьбы страны. По сути, уже к XVIII веку центральная власть не могла эффективно управлять государством, а борьба между магнатскими группировками серьёзно затрудняла работу сейма, который мог быть сорван любым депутатом при помощи права и принципа liberum veto. Одновременно роль и значимость магнатов привела к тому, что они получили возможность самостоятельно создавать политические союзы – конфедерации – и обращаться за поддержкой к иностранным державам. При этом соседи РП становились лишь сильнее. В итоге к середине века влияние Российской империи (РИ), Пруссии и Австрии в Речи Посполитой стало решающим фактором во внутренней и внешней политике страны, что привело к первому разделу государства в 1772 году. В результате Россия получила современные белорусские земли площадью 92 тыс. кв. км. с населением 1,8 млн человек [12].
При этом первый раздел не уничтожил Речь Посполитую. Более того, после него в стране были проведены некоторые реформы, а наиболее серьёзной попыткой преобразования государства стала Конституция, принятая в мае 1791 года. Она ограничивала старые политические механизмы, расширяла полномочия центральной власти и отменяла liberum veto. Кроме того, Четырёхлетний сейм 1788–1792 годов постановил увеличить армию до 100 тыс. человек [14].
Вместе с тем, проведенные реформы затрагивали интересы части шляхты и несли угрозу иностранному влиянию в стране, что лишь подстегивала соседние с РП страны заняться решением «польского вопроса». Одновременно на происходящее оказывала влияние ситуация на международной арене. В 1787 году Россия начала новую войну с Османской империей, а в 1788–1790 годах одновременно воевала со Швецией [4]. Стремясь использовать ситуацию и получить поддержку против российского влияния РП в 1790 году заключила союз с Пруссией. Однако никакой реальной помощи Варшава от Берлина так не получила, а в 1792 году русские войска вступили на территорию Речи Посполитой, и после непродолжительного сопротивления король Станислав Август Понятовский был вынужден присоединиться к Тарговицкой конфедерации, выступавшей против реформ и за сохранение решающего влияния России на политику страны [2]. В результате реформы были отменены, а в январе 1793 года Российская империя и Пруссия заключили соглашение о втором разделе государства. Его условия были утверждены Гродненским сеймом, согласно которым Россия получила часть белорусских земель и восточную часть Полесья, а также территории Правобережной Украины. Пруссии же отходили Данциг, Торн, Великая Польша, Куявия и Мазовия