jaromirhladikpress

Открыт предзаказ на книгу Анна Гринка Каннибалы целуются Сборник стихотворений Стихи Анны Гринки погружают в мир, в котором действие происходит после или во время катастрофы, причём катастрофа не определена чётко. Безошибочно же определено состояние сознания в (пост)апокалиптическом мире. Оно дано в беспощадных изображениях тела во всей его уязвимости и смертности. А поскольку катастрофа уже отменила нормальность, трансгрессия не столько выражает протест против норм, сколько направлена на поиск стратегией выживания. Воле к жизни и свободе с первого же слова говорится однозначное «да». (Анна Глазова)

Открыт предзаказ на книгу Александр Черноглазов Откровение Фомы неверующего: опыты симптоматического богословия О Боге говорят нам две книги — Священное Писание и Книга Природы. Обе ныне не вызывают доверия: Писание дезавуировано библейской критикой; бесконечная вселенная пугает вечным молчанием. Для Бога в них места нет, Он, казалось бы, мертв. Бог не мертв, Бог бессознателен, — утверждает Лакан. Речь Его сродни симптому. «Подобно Владыке, чье прорицалище в Дельфах, он не говорит и не утаивает, а подает знаки», — и знаки эти, как и любые симптомы, живут не на книжных страницах, а в нашем теле. Тщетно было бы связывать эти знаки друг с другом: обобщить их не получится, в целое не сложить, знание на них не построить. Поэтому богословие наше не систематическое, а симптоматическое. Tексты этой книги — всего лишь акты внимания и отзывчивости, попытки эти знаки расслышать и на них, в меру наших сил, откликнуться.

Открыт предзаказ на книгу Александр Ласкин Ушедшие и вернувшиеся: Василий Калужнин, Семен Мандель, Анатолий Каплан, Михаил Карасик В книге Александра Ласкина даны четыре портрета петербургских художников — Василия Калужнина (1890–1967), Семена Манделя (1907–1974), Анатолия Каплана (19021980) и Михаила Карасика (1953–2017). Автор находит особую красоту в их сложных судьбах, неразрывно связанных с их живописью и графикой, с их отношением к творчеству, как дару внутренней свободы. Александр Ласкин — писатель, доктор культурологии, профессор Российского государственного института сценических искусств, автор многих книг документальной прозы.

Чувствовать себя улицей.

Дифференциация состоит в том, что великие поэты язык пересоздают, среднестатистические — переосмысляют, а натурально второсортные берут всё готовое, а не прав никто, потому что и в мире, и в его прямой производной — любом человеческом языке — и так всё уже готово; всем достаётся одно и то же. Хлебников извлекал новую семантику из согласных звуков: понимал, что «лань», «луч» и «лень» — совершенно одинаковые вещи, одна и та же летящая во все стороны победительная красота простоты. Понимал ли он, что «мышь» и «мох» — это совершенно такие же «лог» и «лик», как «час» и «честь»? Ясно, что понимал. Но он был гений, то есть всеми силами жизни производил нечто необходимое всем и при этом не понятное никому. Есть шанс зайти с дру гого конца. Из каждого отдельного согласного звука прёт такая смесь звона, шипения, деревянного и металлического скрипа, что делается в конце концов понятно: роман Флобера «Мадам Бовари» и буква «пэ» — это всемирно значимые художественные произведения одинаково ценные, одинаково сложные. Согласные — их можно, внутри личной утопии, разобрать семантически, но невозможно разобрать тембрально, а семантики вне тембра быть не может, и я давно боюсь, как разбойников, эти «л», «м», «п», «н». В «б» и «ф» есть какое-то дружелюбие; в «р» — прямота агрессии, но «д» — это совершенно не убежище и не дом. В гласных есть ясность. Произнесите, пусть самым тихим шёпотом, звуковую последовательность «а-у-э-о-ы». Эти звуки во рту с полной определённостью идут вглубь, как нисходящая пентатоника, а йотированные «я-ю-е-ё-и» можно просто принять за тот же звукоряд, поднятый на октаву. Следовательно, любое слово — это полноценная песня: в ней есть мелодия как сюжет. «Коромысло» — как его ни произнеси, по-московски или по-волжски — всё равно покачнётся тяжестью на ударном «ы», выглянет низким и тугодумным девичьим голосом. Слово «йод» — это ожог, как его ни крути. А любое мельчайшее стихотворение, любая частушка — это цикл песен и стая зверей.

Отворачиваться от счастья, как иногда.

Стефан Малларме Стихотворения в переводе Марка Талова

Творческие люди много говорят о свободе. И вот, при помнив выражение «свободен, как птица», Мортон Фельдман как-то пошел в парк и понаблюдал за нашими пернатыми друзьями. И вернувшись, сказал: «А знаете что? Они не свободны: они дерутся за хлебные крошки».

Олег Юрьев однажды произнёс мысль сугубо ленинградскую, то есть внешне несправедливую, но справедливую внутри себя и за счёт этого блистательную — что (приблизительно передаю) русский рок был музыкой, которая делалась выпускниками ПТУ для учениц ПТУ. В старые годы русский рок издавался фабрикой «Мороз-рекордз» на аудиокассетах, у которых на чёрных или тёмно-синих боковинах был логотип — белый медведь, целиком спиленный с обложки крепкого пива «BEER BEAR». Это такое пиво, которое можно пить только очень редко, в юности, в безденежье и в отчаянии, а русский рок — в точности такая же музыка, действенная и ядовитая. То, что в нас эту музыку понимало, — это были неразделённая любовь, безрезультатность философского и религиозного поиска и несостоятельность себя-художника. Почему всё это вместе — счастье, никто не объяснит.

Я накопал кабаньего арахиса и отварил его со сливочным маслом, солью и перцем для Боба Раушенберга и Джаспера Джонса. Мне не терпелось узнать, как он понравится Джасперу Джонсу, потому что я знал, что он любит настоящий арахис, отваренный по южному рецепту. Мне было любопытно, найдет ли он сходство между отварным арахисом и кабаньим арахисом. В северных штатах мало кто вообще видал отварной арахис. А про кабаний арахис говорят, когда попробуют, что на вкус он наподобие каштанов или бобов. Короче, Джаспер Джонс сказал о нем: очень вкусно, но на отварной арахис не особенно похоже. А потом, в ноябре, поехал на несколько недель в Южную Каролину. А когда после его возвращения мы увиделись, сказал, что опять ел там отварной арахис и по вкусу он очень похож на кабаний. Бумажная версия.

РАСПРОДАЖА остатков книги Полины Барсковой* "Люминофоры: заметки о блокадной культуре" (700 р. вместо 1200 р.) Репосты важны! * Полина Барскова внесена в реестр иноагентов

Через просветы.

Ходил на кладбище и четырёхпалой чёрной железной тяпкой вычёсывал из травы и из мёртвых цветов мокрые кленовые листья. Тяпка так сконструирована, чтобы ничего в каждом отдельном листе не нарушить; иногда на поверхности листа замирает серый слизняк или спит свернувшаяся многонож ка — никого из них тяпка сегодня не погубила, и солнце сдержанно светилось на поворотах спин и у многоножек, и у слизняков. Бабушка не понимала отчаяния и требовала от людей отсутствия экзистенциальной бездарности; она смотрела так: если ты сегодня не подумал, не почувствовал и не сделал в двадцать раз больше, чем ты как бы мог, — ты собачье говно и собака мёртвая. Нет сил — идёшь и чинишь чужой дом. Нет ума — встаёшь и пишешь длинную книгу, всё равно любой день как год. Бумажная версия здесь.

РАСПРОДАЖА остатков книги Полины Барсковой* "Люминофоры: заметки о блокадной культуре" (700 р. вместо 1200 р.) Репосты важны! * Полина Барскова внесена в реестр иноагентов

Джеймс Джойс Ирландия на скамье подсудимых

В Стони-Пойнт, в низине близ реки есть улица, где в изобилии растут грибы нескольких видов. Я часто туда заглядываю. Несколько лет назад, в мае, нашел там сморчок — деликатесный гриб, крайне редкий в округе Рокленд. Это был восторг. Когда я собираю грибы, никто из живущих на этой улице со мной не заговаривает. Иногда дети подходят и пинают грибы, до которых я не успел добраться. В общем, на следующий год после находки сморчка я в мае отправился туда, рассчитывая опять найти сморчок — а оказалось, что на месте, где он рос, выстроили шлакоблочный дом. Пока я рассматривал изменившийся пейзаж, все окрестные жители высыпали на свои террасы. Один сказал: «Ха-ха! Нет больше ваших грибов».

Светиться в ответ, как утка.

Пэтси Дэвенпорт послушала мою пластинку, вышедшую на «Folkway Records». И сказала: «Когда началась история про мой вопрос о твоем отношении к Баху, всё вспомнилось совершенно четко, с кристальной ясностью — я вновь прожила те минуты. Скажи-ка, что ты мне ответил? Как ты относишься к Баху?» Я сказал, что не помню, что тогда наговорил — был смущен. А потом, на следующий день, я, как все гда, призадумался. Отказаться от Бетховена, всех этих эмоциональных кульминаций и прочего, для американца довольно легко. От Баха отказаться труднее. Музыка Баха наводит на мысль о порядке и облагораживает в сознании своих слушателей их почтительное отношение к порядку, а в их жизни порядок выражается в том, что они трудятся каждый день с девяти до пяти и окружают себя бытовыми приборами, которые, если воткнуть вилку в розетку, с божьей помощью работают. Некоторые говорят, что искусство должно быть образцом порядка, чтобы хоть ненадолго защитить нас от хаоса, поджидающего, как им известно, за ближайшим углом. Джаз — все равно что Бах (мерный ритм, безотказный мотор), и любовь к Баху обычно уживается с любовью к джазу. В джазе больше соблазна и меньше морализаторства, чем у Баха. Он воспевает радость и боль физического существования, а Бах близок к Церкви и другим подобным вещам. Зная — а уж мы-то знаем — что очень многие джазисты проводят ночи без сна и даже принимают наркотики, мы позволяем себе сделаться — по крайней мере, симпатически, путем мистического соучастия — торчками и полуночниками. Отказаться от Баха, джаза и порядка нелегко. Пэтси Дэвенпорт права. Вопрос очень серьезный. Ведь если мы это сделаем — в смысле, от всего этого по доброй воле откажемся — с чем мы останемся?

Дополнительное чтение на Блумсдэй Джеймс Джойс. Ирландия на скамье подсудимых Джеймс Джойс. Ты стала частью меня самого... Письма к Норе Барнакл

Очередной разговор о плачевной эволюции поэтов, доживших до зрелости или старости: мол, в молодости получались стихи, а в старости — дрянь. А я себя ставлю на место поэтов, и я бы так молча говорил: «А какого чёрта я буду собой же двадцатилетней давности? Я прожил жизнь, неизвестно зачем видел вещи, от которых отвернулся бы, в слезах или гневе, сам Господь Бог; я теперь такой же Иван Петров, как какой угодно Иван Петров; я хочу молчать, сидеть на крыльце, зажигать папиросу и рифмовать слова «лес» и «лось».