jaromirhladikpress

Дифференциация состоит в том, что великие поэты язык пересоздают, среднестатистические — переосмысляют, а натурально второсортные берут всё готовое, а не прав никто, потому что и в мире, и в его прямой производной — любом человеческом языке — и так всё уже готово; всем достаётся одно и то же. Хлебников извлекал новую семантику из согласных звуков: понимал, что «лань», «луч» и «лень» — совершенно одинаковые вещи, одна и та же летящая во все стороны победительная красота простоты. Понимал ли он, что «мышь» и «мох» — это совершенно такие же «лог» и «лик», как «час» и «честь»? Ясно, что понимал. Но он был гений, то есть всеми силами жизни производил нечто необходимое всем и при этом не понятное никому. Есть шанс зайти с дру гого конца. Из каждого отдельного согласного звука прёт такая смесь звона, шипения, деревянного и металлического скрипа, что делается в конце концов понятно: роман Флобера «Мадам Бовари» и буква «пэ» — это всемирно значимые художественные произведения одинаково ценные, одинаково сложные. Согласные — их можно, внутри личной утопии, разобрать семантически, но невозможно разобрать тембрально, а семантики вне тембра быть не может, и я давно боюсь, как разбойников, эти «л», «м», «п», «н». В «б» и «ф» есть какое-то дружелюбие; в «р» — прямота агрессии, но «д» — это совершенно не убежище и не дом. В гласных есть ясность. Произнесите, пусть самым тихим шёпотом, звуковую последовательность «а-у-э-о-ы». Эти звуки во рту с полной определённостью идут вглубь, как нисходящая пентатоника, а йотированные «я-ю-е-ё-и» можно просто принять за тот же звукоряд, поднятый на октаву. Следовательно, любое слово — это полноценная песня: в ней есть мелодия как сюжет. «Коромысло» — как его ни произнеси, по-московски или по-волжски — всё равно покачнётся тяжестью на ударном «ы», выглянет низким и тугодумным девичьим голосом. Слово «йод» — это ожог, как его ни крути. А любое мельчайшее стихотворение, любая частушка — это цикл песен и стая зверей.