ElanakovBrief

Администрация Болохова извинилась перед нарисовавшей смешариков девочкой за стремление привлечь ее к ответственности. Конфликт с чиновниками окончательно исчерпан, сообщила школьница во время Международного фестиваля молодежи.

Пришёл из школы ребёнок, радуется. У ботаники мигрень. Иногда хочется вернуть те времена, когда мигрень у ботаники была самым искренним поводом для радости.

Активисты часто ругаются на меня из-за моей позиции по этим самым деревянным домам: мол, критикуешь — предлагай. Знаете, чтобы действительно что-то изменить к лучшему, нужно сделать одну крайне важную вещь — наступить на горло собственной гордости и честно признать: вся эта история с государственной охраной превратилась в какую-то неработающую как следует хуйню, уж простите за выражение. Что же делать в такой ситуации? Во-первых, надо открутить назад все те решения, которые к этой ситуации и привели. То есть вернуться в исходную точку, пересмотреть списки 701, исторические границы поселения, перечень особо охраняемых домов и прочее, прочее. Откатиться до точки старта. И вот когда мы окажемся на этой точке, мэр Дмитрий Махиня собирает у себя уполномоченных заместителей, депутатов профильного комитета, а самое главное — специалистов. Настоящих реставраторов, инженеров, экспертов по деревянному зодчеству, экономистов, юристов — людей, которые профессионально занимаются этими вопросами, а не активистов. После этого мэр и руководство города, опираясь на заключения специалистов, должны ответить на очень сложный вопрос: какой исторический район Томска мы реально — и слово «реально» здесь ключевое — можем спасти, восстановить и превратить в центр туристического притяжения, в ту самую картинку исторического Томска, которой город сможет гордиться не на бумаге, а в жизни. А дальше придется честно определить, от чего мы, скрипя сердце будем вынуждены отказаться. Невозможно одновременно сохранить каждый старый дом, каждую улицу и каждый квадратный метр исторической застройки, если на это нет ни денег, ни специалистов, ни понятного механизма дальнейшей эксплуатации. Сохранение ради самого факта сохранения превращает охрану наследия в склад проблем, где дома годами стоят заколоченными и постепенно разваливаются. Здесь нужен не очередной список того, что нельзя трогать, а нормальный план того, что мы собираемся делать. Вот этот квартал — восстанавливаем, здесь ищем инвестора, здесь меняем назначение зданий, здесь помогаем собственникам, а здесь, как бы неприятно это ни звучало, признаем, что сохранить все в нынешнем виде уже не получится и ищем на это место застройщика или прорабатываем иные варианты благоустройства (сквер, парк, футбольная коробка). Лучше сохранить меньше, но действительно сохранить, чем объявить охраняемой половину города, а потом годами смотреть, как она сгнивает под вывеской государственной защиты.

Мне вот коллеги пишут: а почему не упомянул мэрию? Слушайте, я вот сколько ни силюсь, никак не могу понять, а каким боком здесь всё-таки мэрия? На мой взгляд, мэрия в этой ситуации во многом является заложницей решений, которые были приняты задолго до тех людей, которые сейчас руководят городом. Смотрите. Когда-то давно в Томске приняли так называемый список 701, в который вошёл огромный перечень деревянных и каменных домов, построенных в XIX — начале XX века и имеющих историческую ценность. Туда попали в том числе объекты культурного наследия регионального и федерального значения. Сам по себе подход понятен: город хотел сохранить историческую застройку и не дать ей исчезнуть под натиском времени, ремонта и нового строительства. Ну и принималось все это под давлением активистов. И тут вот в чём дело. Многие люди любят жить в исторических домах, потому что они находятся в центре города: всё рядом, до работы недалеко, магазины, университеты, транспорт — в общем, сплошные преимущества. Но при этом далеко не все понимают, что за таким домом нужно очень серьёзно следить и очень серьёзно в него вкладываться. Причём вкладываться не только силами города или государства, но в том числе собственными деньгами. И вот тут главная ловушка. Дом признан представляющим историческую ценность, а значит, просто взять и сделать с ним нормальный ремонт уже нельзя. Чтобы поменять какие-то конструктивные элементы, привести в порядок фасад, фундамент или ещё что-нибудь существенное, приходится пройти, мягко говоря, ебать сколько согласований. И получается парадоксальная ситуация: собственник обязан содержать дом в нормальном состоянии, но одновременно его возможности что-либо самостоятельно с этим домом делать сильно ограничены. Активисты, как мне кажется, сами загнали себя в ловушку, когда добились государственной защиты большого количества домов, но вместе с этим получили систему ограничений, при которой с этими домами стало чрезвычайно сложно что-либо делать. Максимум — законсервировать и ждать, пока найдётся какой-нибудь инвестор, готовый пройти десятки согласований и вложить миллионы рублей в восстановление. Только вот консервация сама по себе ещё не означает сохранение. Особенно если речь идёт о старом деревянном доме, который зимой промерзает, летом не проветривается, а конструктивные проблемы при этом никуда не исчезают. Чем ценнее дом с точки зрения охраны наследия, тем больше ограничений на вмешательство в него. Но чем дольше в него не вмешиваться, тем хуже становится его физическое состояние. Получается своеобразная гонка: реставраторы пытаются сохранить дом, а время постепенно делает всё возможное, чтобы этот дом перестал существовать. Томская практика, во всяком случае, показывает, что далеко не каждый такой объект доживает до того счастливого момента, когда появляется инвестор с деньгами, проектом и готовностью пройти весь бюрократический путь. Часть домов сгорает, часть просто разрушается от старости и запущенности. И после этого уже совершенно бессмысленно спорить, насколько правильно мы его охраняли. Охранять, в конечном счёте, нужно не статус дома, а сам дом.

В Томске голодовку объявила председатель ВООПИиК Мария Бокова. Суть претензий Боковой в том, что при ремонте улицы Октябрьской, по её мнению, не учитываются требования к сохранению исторического поселения и создаётся угроза как для старинных деревянных домов и объектов культурного наследия, так и для частной собственности жителей. Поднимают уровень тротуаров и культурного слоя, засыпают отмостки, продухи, канавки и ограждения, при этом не обеспечивают нормальный отвод дождевой воды. Из-за этого вода может пойти к фундаментам и вызвать подтопления, сырость и разрушение деревянных конструкций. Бокова считает, что такие работы могут привести к повреждению исторической застройки и росту числа аварийных домов. Я, откровенно признаться, не большой специалист в исторических домах, особенно в деревянных. Но всё-таки немного в домах понимаю. Посмотрел я на фотографию этого дома — самому пока, к сожалению, недосуг ехать на место. Слушайте, я вот иногда гуляю по Томску с женой или один, и у меня возникло стойкое чувство, что проблема тут не в рабочих, которые кладут асфальт и строят тротуары. Проблема в том, что эти дома постепенно уходят под землю по естественным причинам и в какой-то момент, понятное дело, оказываются ниже уровня проезжей части и тротуара. В Томске реально есть дома, которые ушли в грунт по самые окна, в буквальном смысле. Отмостки, конечно, нужны, как нужен и дренаж. Но позвольте: если дом продолжает уходить в землю, то в теории копать эти отмостки и устраивать дренаж можно бесконечно долго. Тем более дом построен в 1895 году, и совершенно непонятно, по каким тогда технологиям и на каком основании его вообще возводили. Стоял бы он не в Сибири, а хотя бы в центральной части России — уже, наверное, по крышу ушёл бы в землю. Если фундамент проседает, если грунт вокруг него постепенно поднимается, если деревянные конструкции находятся в постоянной влажности, это уже отдельная проблема, которая требует инженерного решения. И я не очень понимаю, каким образом один только запрет поднимать тротуар эту проблему решает. Более того, если оставить всё как есть, а через несколько лет вода действительно начнёт стоять у фундаментов, кому мы тогда будем предъявлять претензии? По-хорошему, конечно, как по мне, здесь надо поднимать сам дом. Поддомкрачивать его, укреплять слой грунта, заново заливать фундамент — то есть приводить всё в то состояние, в котором дом, собственно, и должен находиться. А уже потом заниматься отмосткой, водоотведением и всем остальным вокруг него. Проблема тут, конечно, в том, что сам дом конца XIX века, и совершенно не факт, что он переживёт попытку его поднять. Дерево за столько лет могло потерять прочность, нижние венцы могли сгнить, фундамент — просесть и разрушиться. Начнёшь его поднимать — и вполне может оказаться, что дом просто рассыплется. И тогда мы получим уже не проблему с историческим зданием, а отсутствие исторического здания как такового. Но тогда возникает другой вопрос: что вообще с такими домами делать? Просто оставить их медленно уходить в землю тоже, наверное, не самый очевидный способ сохранения исторического наследия. Потому что через какое-то количество лет мы можем обнаружить, что сохранили объект культурного наследия исключительно на бумаге, а физически от него осталась только торчащая из-под земли крыша. Поэтому мне кажется, что разговор нужно вести не только о том, насколько правильно рабочие уложили асфальт возле конкретного дома. Надо смотреть на проблему целиком. Если дом действительно проседает и его положение относительно улицы продолжает меняться, то рано или поздно придётся заниматься самим домом. И вот здесь уже нужны специалисты — инженеры, реставраторы, строители, которые понимают именно в таких конструкциях. Потому что решение «ничего не трогать, чтобы не повредить» тоже вполне может оказаться решением, которое в итоге этот дом и погубит. Фото: Томская неделя

На самом деле проблема с мусором имеет очень давние корни, особенно борьба между теми, кто убирает, и теми, кто мусорит. У нас принято считать Средневековье грязным временем, когда нечистоты едва ли не выливали друг другу на голову, однако реальная история куда сложнее медийной картинки. Прямо вот такого свинарника, который нам постоянно пытаются показать и рассказать, в городах, конечно, не было. На самом деле власти всегда пытались бороться с мусором на улицах, просто, как и в наше время, банально не хватало рук, чтобы ловить всех нерях. В городах запрещали бросать мусор и выливать нечистоты на улицы, потому что власти в большинстве своём прекрасно понимали, что это ненормально. Церковь тоже активно призывала не захламлять улицы и собственное жильё. Причём проблема была не только эстетической: грязь связывали с болезнями, неприятными запахами, пожарами и вообще с нормальным устройством городской жизни. Иногда читаешь средневековые постановления и иногда ловишь себя на странном ощущении, будто перед тобой не городской указ, а современная муниципальная инструкция. Не бросать отходы там, где не положено. Не выливать помои под ноги прохожим. Не загромождать улицу всяким хламом. Следить за состоянием своего дома и прилегающего участка. За нарушение — штраф, а иногда и более серьёзное наказание. Только вместо камер наблюдения был какой-нибудь чиновник, которому приходилось лично ходить по улице и разбираться со всем этим безобразием. Причём тут работает совершенно вечный принцип: принять закон гораздо проще, чем добиться его исполнения. Можно сколько угодно писать на табличке «не мусорить», издать указ или назначить штраф, но, если людей мало, улиц много, а следить за каждым домом физически невозможно, часть жителей довольно быстро понимает, что вероятность попасться невелика. В этом смысле средневековый горожанин мало чем отличается от современного человека, который аккуратно проходит мимо урны, чтобы бросить фантик рядом с ней, потому что «ну кто-нибудь потом уберёт». Города на протяжении веков пытались выстроить систему уборки, вывоза отходов, контроля за рынками и водоснабжением. Где-то это работало лучше, где-то хуже, а где-то система разваливалась из-за войн, эпидемий, роста населения или просто отсутствия денег. И это тоже очень знакомая нам история.

#архив_ТАСС_Сибирь 📷 Врач-педиатр Горно-Алтайской областной детской больницы с маленьким пациентом. Республика Алтай, 1972 год. ✔ Новости ТАСС / Сибирь быстрее в "Mаксе"

Опять же повторюсь, что хороший пример здесь — столкновения хорошо организованных европейских армий с жителями будущих колоний. В местных войсках зачастую каждый мог быть первым парнем на деревне: физически крепким, храбрым и прекрасно владевшим традиционным оружием. Однако всё это довольно быстро теряло значение, когда против них выступала хорошо организованная и обученная группа людей, где каждый отдельный солдат мог быть совершенно обычным, но в коллективе становился очень эффективным. Война вообще довольно быстро показывает, что сумма индивидуальных качеств бойцов и боеспособность подразделения — далеко не одно и то же. Оборона Роркс-Дрифта, где небольшой британский гарнизон сумел отбиться от значительно превосходящих сил зулусов. Другой показательный случай — осада Туенкуанга во время франко-китайской войны, когда сравнительно небольшой французский гарнизон несколько месяцев удерживал позиции против многократно превосходящих китайских сил. Или бой под Иканом, где несколько сотен русских казаков смогли выдержать атаку многотысячного кокандского отряда. Во всех этих случаях численное превосходство само по себе не превращалось в боевое преимущество. Причём здесь важно понимать, что дело вовсе не в какой-то врождённой «военной неполноценности» одних народов и превосходстве других. Это очень удобное, но совершенно бесполезное объяснение. Проблема в организации. Один человек может быть великолепным воином, но если рядом с ним ещё девять таких же великолепных воинов, которые не умеют действовать вместе, то перед организованным, а главное хорошо унифицированным подразделением они всё равно окажутся в крайне невыгодном положении.

Забавно, что многие люди по сей день не могут понять главного свойства оружия для любой более-менее организованной группы людей. Главное его свойство — не столько убойность, сколько простота освоения и высокая степень унификации. Отличный тому пример — победа огнестрельного оружия над луками и арбалетами. Само по себе первое ружьё было устроено несколько сложнее и стоило дороже лука или арбалета, а также уступало им в точности и убойности на определённых дистанциях. Однако почему стрелковое оружие в итоге выиграло? Потому что обучить человека стрелять из ружья было куда проще, чем сделать из него хорошего лучника. Стрелять из средневекового лука — не такая уж простая задача, как кажется. Лучников буквально воспитывали с малых лет, постепенно развивая необходимую физическую силу, технику и мышечную память. Армия — это не собрание отдельных героев, каждый из которых должен быть мастером своего дела. Это огромная организация, которой необходимо быстро вооружать, обучать и заменять тысячи людей. Если для эффективного применения оружия требуются годы тренировок, оно неизбежно становится зависимым от наличия соответствующей социальной среды. Можно иметь великолепный лук, но, если у тебя нет людей, которые умеют им пользоваться, сам по себе этот лук мало что меняет. С огнестрельным оружием ситуация оказалась принципиально иной. Да, первые мушкеты были тяжёлыми, медленными, неточными и далеко не идеальными. Но солдату не требовалось становиться профессиональным стрелком в том же смысле, в каком им должен был стать хороший лучник. Его нужно было научить относительно небольшому набору стандартных действий: зарядить, прицелиться, выстрелить, повторить. А дальше вступала в дело организация — строй, дисциплина, залпы и единая система снабжения. Индивидуальные недостатки каждого отдельного стрелка постепенно становились гораздо менее важными, потому что нивелировались коллективом. В реальной войне имеет значение не только то, насколько хорошо оружие работает в руках лучшего бойца, но и то, насколько приемлемо оно работает в руках среднего солдата. Более того, важно, насколько быстро этого среднего солдата можно заменить другим таким же средним солдатом, выдать ему такое же оружие, такие же боеприпасы и поставить в тот же строй. Чем проще этот процесс, тем меньше армия зависит от индивидуального мастерства своих бойцов. Любая крупная организация стремится превращать сложные навыки в набор простых процедур, а уникальные инструменты — в стандартизированные системы. Не потому, что люди внезапно стали хуже или разучились ценить мастерство, а потому что масштаб требует другого подхода. На уровне одного человека важнее максимальная эффективность. На уровне армии, государства или любой другой большой системы гораздо важнее воспроизводимость этой эффективности. И очень часто именно она в конечном итоге и побеждает.

2% респондентов выделили предвыборную кампанию в ГД РФ в качестве события, которое они заметили / их заинтересовало. ФОМ проводил опрос 4-6 сентября. В принципе, это всё, что вам нужно знать о завершающейся избирательной кампании. Впрочем, 57% респондентов затруднились выделить хоть что-то, что они заметили / их заинтересовало. И в принципе, это всё, что вам нужно знать о состоянии общественного сознания в России на текущий момент. Александр Семёнов в ТГ / МАХ / VK

Увидел тут в интернете ролик: парень или девушка берут агитацию избиркома с призывом идти на выборы и начинают с ней бегать по своему разрушенному подъезду. С намёком на то, что вот такие у нас власти — подъезд нам починить не могут. Знаете, я вот помогал жене разносить агитацию по домам и обратил внимание на такую вот вещь. Немало подъездов находятся в очень приличном состоянии: выкрашены, ящики целые, нигде не болтаются провода, нет оскорбительных надписей, писюн не нарисован на стене, везде лампочки целые. В общем, настолько уютно, насколько вообще можно сделать из советского подъезда. А вот буквально через дорогу — просто мрак. Туда мужчине-то страшно заходить, не то, что хрупкой девушке. Лампочки стоят без плафонов, часть побита, стены изрисованы писюнами, ящики вырваны, проводка торчит, домофон вообще выдернули с мясом, угол обоссан, стоят какие-то мутные личности. Слушайте, а вот точно ли Путин виноват в том, что сами люди не хотят смотреть за общедомовым имуществом? Сами не хотят заменить домофон, распинать под очко председателя ТСЖ, чтобы сделал косметический ремонт, поставить цветок и поливать его, выгнать наконец вместе с полицией настопиздевших наркоманов (их выгоняют, поверьте, и весьма успешно). Я понимаю, когда речь идёт о капитальном ремонте, о состоянии коммуникаций, крыше, трубах, фасаде — тут действительно есть управляющие компании, муниципалитет, какие-то конкретные ответственные лица, которых можно и даже нужно с них построже спрашивать. Но когда в подъезде кто-то вырвал домофон, разбил лампочки и нарисовал на стене слово «ХУЙ», очень странно предъявлять это как претензию лично к президенту. С этим у нас почему-то самая большая проблема: мы совершенно спокойно воспринимаем общедомовое имущество как ничьё. Если оно ничьё — значит, можно сломать. Если сломали — значит, пусть кто-нибудь другой починит. А когда никто не починил, можно снять ролик и рассказать, как власть довела народ до такого состояния. Просто вот это «не чинит», оно со временем приобретает поистине катастрофические масштабы. И да, в таких подъездах часто живут отнюдь не маргиналы. Они — люди, которым буквально похуй все, что происходит за порогом их квартиры. Тут парадоксальная ситуация, они сами-то ничего может и не ломают, но при этом ничего не делают, чтобы это не сломали другие. При этом вот стоит соседний дом, соседний, через дорогу! Или вообще не через дорогу, а прямо напротив. Там такие же люди, такие же квартиры, такой же дом, те же самые лампочки и примерно те же самые проблемы. Но там чисто, парадоксально чисто. Просто в одном подъезде жильцы решили, что это их территория, а в другом решили, что за них кто-то должен чего-то сделать. Если человек не способен договориться с десятью соседями о том, чтобы поменять домофон, поставить лампочку и не превращать лестничную площадку в общественный сортир, то очень странно слышать от него рассуждения о том, как именно должна быть устроена вся страна. Начать, может быть, стоит с малого: не гадить там, где живёшь, не ломать то, что принадлежит всем, и хотя бы иногда задавать вопрос не «а что мне за это государство должно?», а «а что я сам могу здесь сделать?». А там, глядишь, подъезд постепенно перестанет быть местом, которое нужно спасать от Путина, и станет просто подъездом, за которым следят его жильцы.

Телеграм-канал «Многонационал» заблокировали по требованию Apple. Честно говоря, мне малоинтересно, по каким причинам и кого там блокируют, но гораздо больше умиляет то, как у нас начинают заламывать руки по этому поводу. Нужно чётко понимать, что вся эта экосистема не является национальным продуктом и уж явно не является исключительно российским национальным продуктом. Есть, вот, такая корпорация — а может, две корпорации, — которые могут друг с другом договориться и отправить кого-то в бан по реальным или формальным причинам. По крайней мере, странно возмущаться тому, что ты пользуешься смартфоном американской компании, а эта компания, в свою очередь, может предъявить требования другой компании не показывать тот или иной контент на своих устройствах. А кому апеллировать в этом решении? Apple, что ли? Или идти в российский суд, решения которого вообще не оказывают сколько-нибудь заметного влияния на такие большие, наднациональные корпорации? Мы почему-то постоянно воспринимаем технологические платформы как нечто вроде общественной инфраструктуры — как дороги, электричество или, на худой конец, телевидение. А это никакая не общественная инфраструктура. Это частные компании, которые построили свои экосистемы, установили правила и в любой момент могут изменить эти правила так, как считают нужным. Можно сколько угодно возмущаться их решениями, считать их несправедливыми, политически мотивированными или вообще абсурдными (а они реально могут быть такими). Но тогда нужно честно проговаривать, что проблема заключается не в том, что «у нас опять что-то отняли», а в том, что мы сами пользуемся чужой инфраструктурой и удивляемся, обнаружив, что она действительно чужая. И если уж хочется иметь какую-то независимость в этом вопросе, то она начинается не с требования к Apple вести себя правильно и не с попыток заставить иностранные корпорации уважать российские представления о справедливости. Она начинается с создания собственных платформ, собственных магазинов приложений, собственных операционных систем и вообще собственной технологической инфраструктуры. Пока же получается довольно странная конструкция: мы покупаем американский смартфон, пользуемся глобальным сервисом, принадлежащим частной компании, а потом искренне удивляемся, что где-то в этой цепочке существуют правила, на которые российское государство или российский пользователь практически никак не могут повлиять. Ну так, а чему здесь удивляться?

Некоторые люди недопоняли, поэтому ещё раз повторюсь. Он связался с куратором, который представляет украинские спецслужбы. Умышленно вступил с ним в сговор. Получил задание, которое, возможно, на первый взгляд само по себе не кажется криминальным, но тем не менее было получено от спецслужбы государства, с которым Россия находится в состоянии вооружённого конфликта. Он это задание выполнил и получил за него вознаграждение, тем самым, согласно версии следствия, доведя до конца свой умысел оказать помощь стороне конфликта. Вот в чём заключается суть дела. А не в том, что он фотографировал могилы военных в Ярославской области, пытался что-то выяснить, раскрыть какую-то правду или занимался ещё чем-то подобным. Это отдельные обстоятельства, которые можно обсуждать сколько угодно. А если бы на Украине какой-нибудь местный житель связался с ГРУ и начал за деньги фотографировать кладбища — вы серьёзно думаете, СБУ простило бы его и отпустило с хлебом и солью? Или если бы какой-нибудь американец связался с китайской военной разведкой и начал за деньги фотографировать различные объекты на территории США, его бы в ФБР проводили из здания с гамбургером и колой, пожелав счастливого пути? Ребята, закон работает не так, как вы почему-то себе представляете. В подобных историях имеет значение не только то, насколько безобидным выглядит конкретное задание. Имеет значение сам факт сознательного контакта с иностранной спецслужбой. Что он там сделал для иностранной спецслужбы дальше уже не имеет особого значения, там будет разнится только тяжесть наказания. А вот делать вид, будто всё дело исключительно в фотографиях и больше ни в чём, — ну это уже какой-то детский сад. В уголовном деле обычно смотрят не только на то, что оказалось в объективе камеры, но и на то, почему человек вообще взял эту камеру, по чьей просьбе он это сделал и что получил за результат.

По поводу выборов в Государственную Думу. Смотрю, многие главы регионов призывают граждан идти на избирательные участки. Присоединюсь к этому призыву: идите и голосуйте. Знаете, последние лет восемь мне очень странно наблюдать за людьми, которые вместо того, чтобы сходить и проголосовать — буквально потратить один час своей жизни, — идут жарить шашлыки, копать картошку, топить баню или тащатся на природу ловить последние тёплые деньки. То есть, блядь, пиво с шашлыком, банька и картошка для вас реально важнее того, как ваш муниципалитет, город, регион и, в конце концов, страна будут жить ближайшие пять лет? Шашлык пожарили, картошку выкопали, баньку натопили — жизнь удалась. А потом через месяц сидим в комментариях и хором ноем: «Какие же у нас депутаты мудаки!», «Почему всё опять не так?!», «Кто их вообще выбирал?!». Особенно забавляет аргумент: «Да какой смысл, от моего одного голоса ничего не зависит». А от чего, простите, зависит? От фазы Луны? Когда так рассуждают миллионы людей, которые каждый отдельно решили, что именно их участие ни на что не влияет, получается очень даже конкретный результат. Причём никто же не требует посвящать выборам неделю жизни. Не надо превращаться в политического аналитика, читать сто программ и устраивать дома заседание ЦИК. Потратьте немного времени, разберитесь в вопросе и сделайте собственный выбор. Но позиция «я палец о палец не ударю, зато потом буду громче всех возмущаться» выглядит, мягко говоря, странно. А шашлык, между прочим, никуда не убежит. Картошка тоже. Баня вообще прекрасно топится не только в день выборов. А вот решения, которые принимаются без вашего участия, потом почему-то оказываются очень даже частью вашей жизни. И тогда внезапно выясняется, что политика — это не какие-то дядьки из телевизора, а ваши налоги, дороги, школы, медицина, работа, город и вообще то, в какой стране вы будете жить. Так что да — сходите и проголосуйте. А потом можете спокойно идти жарить свой шашлык. Хотя бы будете иметь полное моральное право вечером открыть пиво и сказать: «Я сделал то, что считал нужным». А вот жаловаться на результат, когда ты даже час собственной жизни не захотел на это потратить, — ну извините. Это уже не гражданская позиция. Это просто привычка требовать от окружающего мира изменений, не желая самому сделать решительно нихуя.

Смотрю, по всей запрещённой соцсети крутят историю о том, что якобы несчастного мужика из Ярославской области посадили аж на 14 лет за то, что он фотографировал могилы. Естественно, наши не очень умные граждане, у которых от бесконечных просмотров Reels потихоньку начинают вытекать мозги из ушей, дружно охают, ахают: «За что же такой срок? Неужели у нас теперь нельзя кладбище фотографировать?!» Ужас, тлен, пепел, кошмар, диктатура, диктатура. Но если немного разобраться в этой истории, выясняется очень интересная деталь: фотографирование кладбища само по себе здесь вообще не является сутью дела. Тут дело в том, что мужчина систематически приходил на мемориальное кладбище, скрытно фотографировал и снимал на видео захоронения военнослужащих, а затем передавал собранные сведения через мессенджер представителям украинских спецслужб. То есть ещё раз, специально для людей, которые читают только заголовок и только жопой, а потом идут писать комментарии: его осудили не за то, что он достал телефон на кладбище и нажал кнопку «сфотографировать». Напомните мне, как называется ситуация, когда гражданин России систематически собирает сведения, интересующие спецслужбы государства, находящегося с Россией в состоянии вооружённого конфликта, а затем передаёт эти сведения представителям этих спецслужб? Может быть, «любительская фотография» или всё-таки государственная измена? Запомните простую вещь: терроризм и диверсионная деятельность очень часто начинаются не с взрыва и не с выстрела, а с маленького, на первый взгляд совершенно безобидного поручения. Сегодня человеку говорят: «Просто сфотографируй могилу». Завтра: «Раз уж ты там, сфотографируй ещё вот этот адрес». Потом: «А теперь подъезд, где живёт военнослужащий или чиновник». Следующий этап — сбор более подробной информации, а дальше могут появиться давление, шантаж и угрозы. Человека постепенно затягивают в ситуацию, из которой ему уже гораздо сложнее выбраться. И если он действительно оказывается под контролем иностранного куратора, требования могут становиться всё опаснее — вплоть до участия в диверсиях или террористических преступлениях. Посмотрите хотя бы на многочисленные истории российских граждан, которых использовали для диверсионной деятельности: поджоги релейных шкафов, атаки на военкоматы, попытки поджогов административных зданий, закладки взрывных устройств. В каждом конкретном деле обстоятельства, конечно, разные, но сам механизм постепенного вовлечения в преступление совершенно реален: сначала человеку дают маленькое задание, потом повышают ставки, а затем выясняется, что он уже по уши в криминале. Так что просто запомните: когда вам предлагают «всего лишь одну маленькую услугу» — это вовсе не обязательно остаётся одной маленькой услугой. У человека, который согласился сделать первый шаг, очень быстро может исчезнуть возможность сказать: «А дальше я не буду». А вот последствия никуда не исчезнут.

Медведь бегает по горе прямо над родным селом Улаган. Ниже по склону, метров 800, находятся жилые дома. Микрорайон там молодой, люди активно ведут стройку последние лет 10, соответственно там много детей. За последние 20 лет не припомню такого случая, чтобы с этой части тайги выходили медведи. Косолапого соседи сумели напугать, и он убежал, вопрос только в том, надолго ли.

Вот постоянно в томских интернетах жалуются на то, что некие застройщики постоянно поджигают деревянные дома с целью освободить себе землю. Прогулялся сегодня по городу, посмотрел и поснимал новый мурал на Красноармейской и решил пройти до дома по улице Герцена. И что же я увидел на деревянном доме? Застройщики, говорите, поджигают, а как тебе такая скрутка, Илон Маск? Вот меня, как человека со стороны, вообще не покидает ощущение, что все эти деревянные дома горят не благодаря застройщикам, а благодаря нарушениям требований безопасности со стороны местных жителей.

Много было вопросов от подписчиков по поводу нового предмета «Семьеведение». Слушайте, я вот ради интереса скачал учебник и почитал, что там пишут. Думаю, сейчас многие хотели бы увидеть критику: что такое нехорошее государство придумало какой-то непонятный предмет и так далее. Но, на секундочку, я еще раз повторюсь: я этот учебник почитал. И не увидел там ничего такого крамольного. Там вполне нормально раскрываются понятия любви, дружбы, важности поддержки партнера в отношениях, необходимости брать на себя ответственность в равной степени. Нет, там не пишут, что мужыг должен быть на фронте или на заводе, а баба — кастрюлями греметь. Отнюдь. В этом учебнике вполне себе написано о том, что в отношениях нужно быть честным, нужно быть гибким, нужно уважать вторую половину, интересоваться друг другом, создавать в семье атмосферу живого общения, поддерживать семейные традиции. Воспитывать правильные духовные ценности — например, заниматься спортом, а не ебашить мефедрон за углом. Если вот всё это плохие вещи, то тогда хорошие-то, блять, какие? Я бы вообще предложил немного отделить содержание учебника от того, как государство в принципе умеет разговаривать с обществом. Потому что одно дело — рассказать подростку о том, как строятся нормальные отношения между людьми, а другое — когда взрослые начинают подозревать в любом подобном предмете попытку залезть человеку в голову и объяснить ему, как именно он должен жить. Это уже совершенно другой вопрос. Потому что сама по себе идея поговорить с подростками о семье, отношениях, ответственности и взаимном уважении мне кажется вполне здравой. Дети всё равно будут этому учиться. Вопрос другой: вам как будет лучше — если всё-таки про нормальные семейные ценности вашему ребенку расскажут в школе, или если он зайдет в соцсети и ему там быстренько промоют голову обиженные на жизнь взрослые? Расскажут, что семья — это зло, муж и жена — зло, дети — предмет вечного раздора, а родители — нехорошие люди, потому что что-то там запрещают и вообще не дают жить как хочется. Это, конечно, лучше будет, да? Когда какая-нибудь тетка или дядька без всякого психологического образования начинают проецировать собственные душевные травмы на сотни тысяч неокрепших умов? Информационный вакуум всё равно долго не продержится. Если взрослые не объяснят ребенку, что такое уважение, ответственность, границы, любовь и нормальные отношения, это место обязательно кто-нибудь займет. И далеко не факт, что тот человек будет компетентнее, добрее или хотя бы психически здоровее автора школьного учебника.

Мне лично не совсем понятны слезы бюджетников в запрещенной соцсети, которые жалуются на то, что их заставляют за кого-то там проголосовать. Слушайте, вот поразительная история: записать ролик на огромную аудиторию вы не боитесь, а послать директора школы и проголосовать так, как хотите, — боитесь. Тут, наверное, надо сделать пояснение для той части людей, у которых просто нет знакомых учителей, врачей и других работников бюджетной сферы. Так вот, лично у меня масса таких знакомых, к которым из-за зарплат и количества нагрузки начальство просто боится лишний раз подходить к ним с подобными предложениями. Буквально ответ, который мне дал хороший знакомый, учитель средней школы: «а хули она мне сделает (директор), уволит, что ли?» Ну потому, что сами подчиненные прекрасно понимают: им за это впоследствии ничего не будет. Что сделает директор школы, если его учителя, скажем, проголосуют за одну партию, а директор просил за другую? Уволит? Так они через месяц восстановятся в другой школе, а директора за такие действия посреди учебного года просто прибьют в департаменте образования. Все эти административные способы хорошо работали тогда, когда зарплата в бюджетной сфере была конкурентной, а нагрузки было меньше. Начальство может пригрозить чем угодно, но есть предел тому, чем оно реально располагает. Нельзя бесконечно увольнять людей в системе, где этих людей уже хронически не хватает. Формально административная вертикаль никуда не делась: начальник по-прежнему может что-то потребовать, собрать совещание, намекнуть на последствия. Но фактическая управляемость снижается. Не потому, что люди вдруг стали какими-то особенно смелыми или политически активными, а потому, что цена конфликта с конкретным работником для самого начальника стала слишком высокой.

Кассирша в Пятёрочке. Магазин рядом с домом. Удобно зайти после работы за покупками. Когда иду к кассам, привычно ищу глазами знакомый силуэт. Женщина средних лет работает здесь кассиром. Обычная, невысокая, худенькая. Только непривычно улыбчивая и общительная. — Какая у тебя футболка симпатичная. С работы, ты с детьми работаешь? А я сразу увидела, что хороший человек. Ты видела акции какие, надо карту. Купила, но еще никак не активируешь? Коля, иди сюда, помоги, пожалуйста хорошему человеку, она педагог, ей нужно помочь всё правильно активировать и чтоб ничего лишнего не было, никаких подписок! Тот случай, когда очередь к кассе всегда стоит спокойно, не спеша. — Витя, как твой малыш? Уже шесть месяцев, зуб? Правильно, в это время как раз лезет первый зуб. Плохо спит, вам с женой тяжело. Да, с малышами тяжело, тем более мальчик, то пупочек, то колики. Витя, держись. Это временно, потом станет легче. — Владимир Петрович, как вы? Как ваш сын? Пока подходишь к кассе, уже сопереживаешь уставшему, но счастливому молодому папе, пожилому ветерану СВО, юной улыбчивой паре из каких-то очень разных стран. Она, наверное, из Южной Америки, а он с Востока. Конечно, она угадала, она работала с иностранцами, глаз намётан. Красивая пара. Мы улыбаемся друг другу, а очередь уже закончилась. — Нашла карту? Молодец! А что ты деньги на неё не положила, там же такие кешбэки сейчас. Это же выгодно. Чтоб меньше тратила. Да, обязательно положи. Не забудь. Я, кстати, завтра здесь же работаю, удиви меня! Выходя, ты снова улыбаешься, и у тебя хорошее настроение. Обычный магазин, обычная женщина за кассой. Никак не могу запомнить цвет ее глаз. Остается только ощущение от взгляда светлое, теплое.