Китай с Константином Алтуняном

@chinabussinesaspects · news · Russian · active

Китай без иллюзий — как он есть. Меня зовут Константин Алтунян. 28 лет живу и работаю в Китае. Переговорщик, китаевед, эксперт по бизнесу с Поднебесной. Лектор в Сколково и ВШЭ. По любым вопросам: @molinye

Subscribers 3.1K Subscribers, last 30 days: 3.2K → 3.1K −10 24h
Reach per post (ERR) 6.8%213 avg views
Posting 1.3/day last 1 day ago
Reactions per 1K views 35.9 ❤ 👍 🔥
  1. ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН БЫТЬ ЗАНЯТ В Китае появились офисы для безработных. Не центры занятости. Не курсы переквалификации. Именно офисы. Утром человек просыпается, принимает душ, надевает рубашку, берёт ноутбук и говорит семье: — Я на работу. После чего действительно едет на работу. Там есть стол. Стул. Интернет. Кофе. Соседи, которые сосредоточенно смотрят в мониторы. Всё настоящее. Кроме работы. За это удовольствие надо платить несколько десятков юаней в день. Мне особенно нравится экономическая модель этого предприятия. Раньше человек ходил в офис и ему платили деньги. Теперь человек ходит в офис и платит деньги сам. Прогресс иногда принимает неожиданные формы. Можно восемь часов писать письма, рассылать резюме, читать новости. Потом закрыть ноутбук, устало потереть переносицу и отправиться домой. Дома спросят: — Как работа? Можно ответить: — Даже говорить не хочу. И это будет чистая правда. Reuters рассказывал о 32-летней китаянке, которая потеряла работу, но скрывала это от семьи. Однажды она приготовила дома обед и хотела отправить фотографию родным. Потом передумала. Мать могла спросить: — А почему ты днём дома? И вот здесь вся эта история перестаёт быть смешной. Тридцатидвухлетний взрослый человек боится показать матери фотографию собственного обеда. Не потому, что совершил преступление. Потому что потерял работу. Китайское общество вообще довольно точно знает, что человек должен делать. Сначала хорошо учиться. Потом поступить в хороший университет. Потом найти хорошую работу. Потом хорошо зарабатывать. Потом купить квартиру. Потом машину. Потом жениться. Жениться тоже желательно хорошо. Дальше появляются дети, и теперь уже они должны хорошо учиться. Где-то между квартирой и детьми желательно ещё быть счастливым. Но это уже факультативно. Главное — чтобы окружающие видели: всё идёт нормально. В Китае для этого существует прекрасное слово — 面子, «лицо». Лицо нельзя потерять. Работу, оказывается, можно. Поэтому человек, которого уволили, иногда не говорит об этом родителям. Он продолжает вставать утром, одеваться и уходить из дома. Потому что признаться в неудаче бывает тяжелее, чем восемь часов изображать успех. А дальше появляется предприниматель. Предприниматель вообще появляется там, где человеческое несчастье приобретает устойчивый спрос. Он снимает помещение. Ставит столы. Покупает кофемашину. Проводит интернет. И говорит: — Не волнуйтесь. Приходите завтра к девяти. И человек приходит. Потому что в обществе, где все должны быть успешными, рано или поздно возникает профессия: делать вид, что ты успешен. Осталось только придумать корпоративные премии. За безупречную имитацию трудовой деятельности.

  2. КИТАЙ ПЕРЕНОСИТ «ФАБРИКУ МИРА» В АФРИКУ В отношениях Китая с Африкой происходит довольно любопытный поворот. Если раньше привычная схема выглядела просто — Китай покупал африканское сырьё, строил дороги, железные дороги и порты, а взамен поставлял огромное количество готовых товаров, — то теперь китайцы всё активнее переносят на континент само производство. Причём вслед за государственными гигантами туда идут тысячи обычных китайских частных компаний. Они строят предприятия по производству стройматериалов, текстиля, бытовых товаров, автомобильных компонентов, солнечных панелей и другой продукции, которую ещё недавно было проще изготовить где-нибудь в Гуандуне или Чжэцзяне и отправить морем. Причины понятны. Рабочая сила в Африке дешевле, население молодое, внутренний рынок огромен и продолжает расти, сырьё во многих случаях находится буквально рядом с заводом. Кроме того, африканские государства сами заинтересованы уже не просто импортировать китайские товары, а получать рабочие места, технологии и производство у себя. Но есть ещё одна причина, пожалуй, самая интересная. Китайский экспорт всё чаще сталкивается с заградительными пошлинами и торговыми ограничениями в США, Европе и других развитых странах. В то же время многие африканские государства имеют значительно более благоприятные условия доступа на крупнейшие мировые рынки. И если китайская компания создаёт в Африке настоящее производство с достаточной местной переработкой и выполняет правила происхождения товара, на экспорт отправляется уже не Made in China, а Made in Africa — со всеми торговыми преимуществами, которые такой статус может давать. Получается почти историческая ирония. Сорок лет назад западные компании переносили заводы в Китай, потому что там было дешевле производить и выгоднее экспортировать. Китай благодаря этому превратился в фабрику мира. Теперь уже сам Китай начинает делать с Африкой примерно то, что когда-то сделали с ним. Только экспортирует он туда уже не просто капитал. Он экспортирует саму модель «фабрики мира».

  3. ЮАНЬ — МАКСИМУМ ЗА ЧЕТЫРЕ ГОДА Китайский юань укрепился до 6,67 за доллар — это самый сильный курс с 2022 года. И это, похоже, ещё не предел. Goldman Sachs прогнозирует укрепление до 6,40 за доллар в течение ближайших 12 месяцев. Для всего мира здесь есть обратная сторона: чем сильнее юань, тем дороже китайские товары для внешнего мира, все меньше ценовое преимущество китайских экспортёров. Если курс действительно уйдёт к 6,40, китайский экспорт в долларовом выражении заметно подорожает даже без повышения заводских цен.

  4. ВЫ БУДЕТЕ СМЕЯТЬСЯ, НО ТУТ ЕСТЬ ОДИН ПАРАДОКС Мы привыкли, что это Китай претендует на Тайвань. Но если покопаться в старых территориальных представлениях Китайской Республики — того самого государства, которое сегодня существует на Тайване, — выясняется совершенно замечательная вещь: там можно обнаружить и кусочки современной России. Например, Туву. До начала XX века Танну-Урянхай, нынешняя Тува, находилась под властью империи Цин. Потом был российский протекторат, независимая Тувинская Народная Республика, а в 1944 году Тува вошла в состав СССР. Но Китайская Республика считала себя наследницей Цин и старые границы просто так из головы не выбрасывала. Есть история ещё интереснее — 64 деревни к востоку от Амура, район напротив Благовещенска. После Айгунского договора 1858 года территория отошла России, но китайское население там сохраняло особый статус. В 1900 году Россия установила над этой территорией полный контроль, а Китайская Республика впоследствии не считала вопрос окончательно закрытым. И вот тут начинается самое прекрасное. Коммунистический Китай давно признал нынешнюю границу с Россией и никаких официальных требований вернуть Туву или земли на Амуре не предъявляет. А Китайская Республика, которая после 1949 года сохранилась только на Тайване, унаследовала старую территориальную картину огромного Китая — вместе со всеми её историческими странностями. Получается почти анекдот: Пекин, контролирующий материковый Китай, с российскими границами согласился. А Тайбэй, находящийся за несколько тысяч километров от России, исторически оказался обладателем куда более амбициозной карты. Так что спор двух Китаев о том, кто из них настоящий Китай, временами приводит к совершенно фантастическим результатам. Даже Тува каким-то образом попала в эту историю.

  5. КАК ТЕСЕН МИР Иногда смотришь на мировую экономику и особенно хорошо понимаешь, насколько сегодня все зависят друг от друга. Казалось бы, что общего между настроением китайского покупателя в Шанхае и состоянием французского фондового рынка? Оказывается, очень много. Китайцы стали меньше покупать предметы роскоши — и акции двух символов французского люкса, Hermès и LVMH, с начала года рухнули примерно на 40%. Для Hermès этот год вообще рискует стать худшим на бирже с момента листинга компании в 1993 году. LVMH потерял около 40% стоимости, а совокупные потери ведущих европейских luxury-компаний уже исчисляются сотнями миллиардов евро. И вот здесь особенно интересно наблюдать, как изменился мир. Ещё несколько десятилетий назад Европа продавала Китаю станки, автомобили, технологии и учила его современному потреблению. Потом Китай разбогател, появился огромный обеспеченный средний и высший класс, и европейцы обнаружили, что благополучие целых отраслей их собственной экономики теперь зависит от того, сколько сумок, часов, украшений и бутылок дорогого вина купят китайцы. А теперь китайский потребитель стал осторожнее. Замедлилась экономика, просел рынок недвижимости, богатые китайцы внимательнее относятся к расходам, государство усиливает контроль за зарубежными активами и налогами. И этот холодок, возникший за тысячи километров от Парижа, мгновенно почувствовали Louis Vuitton, Dior, Hermès, Gucci и остальные. Вот она, глобализация без красивых слов. Китай зависит от европейских технологий и рынков, Европа — от китайских заводов и покупателей, Америка — от китайских производственных цепочек, Китай — от американского спроса. Все могут сколько угодно рассуждать о независимости и суверенитете, вводить пошлины и строить барьеры, но современная мировая экономика уже переплетена настолько, что дернешь ниточку в Шанхае — и что-нибудь обязательно закачается в Париже. Мир оказался не просто тесным. Он оказался очень зависимым друг от друга.

  6. НЕОЖИДАННЫЙ РАССКАЗ Обычно я рассказываю вам про Китай, в котором живу уже много лет, через историю, культуру, традиции, бизнес, иногда политику. Но сегодня рассказ будет совершенно неожиданным — о правах сексуальных меньшинств и о одной фотографии. Пекин, площадь Тяньаньмэнь, 2005 год. Прямо под портретом Мао, на глазах у военных, туристов и случайных прохожих две молодые девушки целуются. Сейчас мы живём в мире, где подобной фотографией трудно кого-то удивить, но попробуйте представить Китай двадцать лет назад, да ещё и не где-нибудь в ночном клубе или закрытой компании, а на главной площади страны. К тому времени в Китае уже многое изменилось. Гомосексуальность давно перестала быть уголовным преступлением, а в 2001 году её официально исключили из китайской классификации психических расстройств. Вот только изменить закон гораздо проще, чем изменить представления, складывавшиеся столетиями. Китайское общество всегда было очень семейным: брак, дети, продолжение рода, ответственность перед родителями и предками — всё это было не просто личным выбором человека, а частью огромной системы традиций и общественных ожиданий. И поэтому этот поцелуй оказался гораздо большим, чем просто проявлением чувств двух девушек. В нём было что-то почти вызывающее: мы существуем, мы не собираемся прятаться и нам не стыдно. Причём сказано это было без плакатов, лозунгов и митингов — одним поцелуем в самом символическом месте Китая. Особенно интересно смотреть на лица людей вокруг. Для многих увиденное явно было настоящим культурным шоком. Китай уже стремительно менялся, строил небоскрёбы, принимал иностранные компании, готовился к Олимпиаде, становился частью глобального мира, но общественное сознание меняется гораздо медленнее экономики. И всё это — прямо под портретом Великого кормчего.

  7. Друзья, я вам уже рассказывал истории про великий храм Таньчжэ — тот самый, о котором в Пекине говорят: «Сначала появился Таньчжэ, а потом — Пекин». Сегодня расскажу ещё одну. На этот раз не столько про сам храм, сколько про дерево, которое растёт здесь уже почти 1400 лет. Это огромное древнее гинкго, посаженное, по преданию, ещё во времена династии Тан. Высотой больше 30 метров, ствол почти 10 метров в обхвате. Но знаменито оно не только своим возрастом. При династии Цин заметили удивительную вещь. Каждый раз, когда на престол восходил новый император, у основания старого дерева будто бы появлялся новый ствол. Он рос, креп и постепенно сливался с основным. Конечно, сегодня ботаники прекрасно объясняют это свойство гинкго. Но представьте себе Китай XVII–XVIII века. Император — Сын Неба. Его право на власть определяется Небесным мандатом. И тут стоит тысячелетнее дерево, которое словно само отмечает появление каждого нового государя. Легенда дошла до императора Цяньлуна. Цяньлун приехал в Таньчжэ, увидел древнее гинкго и решил, что это не просто дерево, а благоприятный знак, посланный Небом и связанный с судьбой империи. И пожаловал ему совершенно невероятный титул: 帝王树 — «Императорское дерево». Говорят, никогда прежде в истории Китая дерево не получало от императора столь высокого звания. Но история на этом не заканчивается. Рядом с Императорским деревом растёт другое гинкго — ему «всего» около 600 лет. Его специально посадили в пару к императорскому и назвали 配王树 — «деревом-супругом». Вот только древние садовники не учли одну небольшую деталь: гинкго бывают мужскими и женскими. Императорское дерево оказалось мужским. И в пару ему посадили… тоже мужское. 😄 Так они и стоят уже шесть столетий — два огромных древних гинкго. Китайцы сегодня шутливо называют эту картину 双雄并立 — «два героя, стоящие рядом». А есть у этой истории ещё прекрасный эпилог. В 1924 году сюда приехал последний китайский император Пу И. Династии Цин уже не существовало. Империи не было. Небесный мандат закончился. Пу И посмотрел на знаменитое дерево и заметил один молодой ствол — кривой и неказистый. И пошутил: «Наверное, он вырос таким потому, что и из меня самого император получился никудышный». Императоры приходили и уходили. Династия Цин исчезла. Китайская империя стала историей. А дерево осталось. Сегодня ему почти 1400 лет. И буквально через несколько дней наступит лучшее время, чтобы его увидеть. В конце октября — начале ноября огромное гинкго становится совершенно золотым. Так что если будете в Пекине в ближайшие недели — съездите в Таньчжэ. Иногда историю гораздо интереснее не читать. Иногда можно просто встать рядом с ней.

  8. Друзья, уже в ближайший понедельник, 26 октября, в Пекине начнётся, пожалуй, главное политическое событие года — 5-й пленум ЦК КПК 20-го созыва. Он продлится четыре дня, до 29 октября. Давайте попробуем поразмышлять, чего от него ждать. Сразу скажу: я бы не ждал от этого пленума каких-то громких экономических реформ или неожиданного изменения курса Китая. Официально его главная тема вообще другая — дальнейшее ужесточение партийной дисциплины и так называемое «всестороннее строгое управление партией» — 全面从严治党. Причём формулировки перед пленумом предельно недвусмысленные: «строгий тон» сохраняется, централизованное руководство ЦК должно укрепляться, а существующие проблемы внутри партии — устраняться. И вот здесь начинается самое интересное. Первое, за чем я буду следить, — кадры. Не столько за длинными формулировками итогового коммюнике, сколько за фамилиями. Кто уйдёт из ЦК, кого введут вместо выбывших, какие уже произошедшие кадровые решения получат окончательное политическое оформление. Последние годы показали, что китайская политика зачастую читается именно по таким деталям. Второе — армия. Любые решения относительно Центрального военного совета и высшего командования НОАК могут оказаться значительно важнее официального текста пленума. Здесь станет понятнее, завершилась ли масштабная кадровая перестройка последних лет или процесс ещё далеко не закончен. Третье — положение Си Цзиньпина. За пределами Китая уже который год появляются слухи о его «ослаблении», конфликтах внутри руководства и чуть ли не подготовке преемника. Пока официальная подготовка к пленуму показывает скорее обратное: акцент делается на едином централизованном руководстве ЦК и дальнейшем укреплении партийной вертикали. Поэтому появление какого-либо очевидного преемника или неожиданное изменение положения самого Си стало бы настоящей сенсацией. Но пока никаких серьёзных оснований ожидать этого я не вижу. Четвёртое — экономика. Она не является центральной темой пленума, но экономические сигналы наверняка прозвучат. И направление уже обозначено достаточно чётко: стимулирование внутреннего спроса, более активная бюджетная политика, умеренно мягкая денежно-кредитная политика, борьба с разрушительной «внутренней конкуренцией» — 内卷, поддержка частного бизнеса, стабилизация недвижимости, решение долговых проблем регионов и одновременно мощный упор на технологии, искусственный интеллект и новые отрасли. То есть возвращения к старой модели «недвижимость + инфраструктура + дешёвый экспорт» я бы не ожидал. Китай всё заметнее пытается строить следующую модель развития вокруг технологий, промышленной модернизации, внутреннего рынка и технологической самостоятельности. Но есть ещё один момент, который, возможно, важнее всего остального. В 2027 году состоится XXI съезд КПК. А значит, Китай уже входит в предсъездовский политический цикл. И тогда нынешний акцент на дисциплине, очищении партии и укреплении центра приобретает совсем другой смысл. Вполне возможно, что мы наблюдаем расчистку и окончательную настройку политической системы перед следующим съездом. Поэтому мой базовый прогноз довольно простой. Это будет не пленум реформ. Это будет пленум консолидации. Больше дисциплины внутри партии. Больше централизации. Продолжение кадровой перестройки там, где руководство считает её необходимой. Усиление контроля над государственным и военным аппаратом. И одновременно — достаточно прагматичный экономический курс без отказа от внешней торговли, иностранных инвестиций и частного бизнеса. А вот если 29 октября мы увидим крупные перестановки в верхушке партии или армии, появление фигуры потенциального преемника либо какое-то неожиданное изменение положения Си — тогда разговор будет уже совсем другим. Так что ждём 29 октября. Думаю, в этот раз читать итоговое коммюнике нужно будет очень внимательно — причём иногда важнее окажется не то, что в нём написано, а кто в нём больше не упоминается.

  9. «Религия — это яд» В 1954 году 19-летний Далай-лама XIV Тензин Гьяцо приехал в Пекин. В Китае он проведёт почти год — будет путешествовать по стране, посещать заводы, встречаться с руководителями нового Китая, в том числе с Мао Цзэдуном, Чжоу Эньлаем и Дэн Сяопином. Особенно интересными были его отношения с Мао. Представьте эту картину. Начало 1955 года. Поздний вечер. Чжуннаньхай. В кабинете рядом сидят два совершенно разных человека. Одному — 61 год. Мао Цзэдун, революционер, коммунист, человек, только что объединивший огромную страну под красным знаменем. Другому — всего 19. Тензин Гьяцо, Далай-лама XIV, которого миллионы тибетцев почитают как воплощение бодхисаттвы сострадания. И что интересно — молодой Далай-лама вовсе не относился тогда к коммунистическому Китаю исключительно враждебно. Его действительно интересовало происходящее вокруг. Он увлекался техникой, часами, телескопами, интересовался современным производством. И некоторые идеи марксизма — социальное равенство, борьба с бедностью, модернизация отсталых регионов — казались ему привлекательными. Возможно, он даже надеялся, что Тибет сможет получить от нового Китая экономическое развитие, сохранив при этом свою духовную и культурную основу. Мао, в свою очередь, принимал молодого Далай-ламу подчёркнуто тепло. Говорил о тибетских традициях, автономии, развитии региона. По воспоминаниям самого Далай-ламы, Мао произвёл на него сильное впечатление, и некоторое время он даже воспринимал его почти как наставника. Но во время одной из последних личных встреч произошло то, что Далай-лама запомнил на всю жизнь. Разговор подходил к концу. Мао наклонился к нему и сказал: «Религия — это яд». Всего три слова. Но для девятнадцатилетнего человека, вся жизнь и само положение которого были неотделимы от религии, они означали очень многое. В этой фразе словно столкнулись два Китая — точнее, два совершенно разных представления о мире. Для одного вера была основой цивилизации, традиции и самой человеческой жизни. Для другого — пережитком прошлого, препятствием на пути строительства нового общества. Особенно интересно читать эту историю сегодня. Потому что прошло семь десятилетий — и Китай сильно изменился. Храмы снова заполнены людьми, буддийские и даосские святыни восстанавливаются, традиционная культура всё чаще воспринимается не как то, что необходимо уничтожить ради будущего, а как важнейшая часть китайской цивилизации. А тот девятнадцатилетний юноша, которому Мао когда-то сказал, что религия — это яд, в этом году отметил уже 91-й день рождения. Иногда одна короткая фраза позволяет увидеть целую эпоху.

  10. Франция, которую мне больно терять Я с детства люблю Францию. Она всегда обладала для меня какой-то особой магией. Роскошный королевский двор времён Людовика XIII, рыцарские турниры Франциска I, железный характер Филиппа Красивого, великий Наполеон… В детстве я запоем читал Дюма, Дрюона, Жюля Верна, Буссенара. Их герои были яркими, отчаянными, благородными и жестокими, смешными и великими — но всегда невероятно живыми. Потом были французское искусство, архитектура, музыка. И, конечно, кино — де Фюнес, Ришар, Бельмондо. Совершенно разные, но в каждом было что-то безошибочно французское: ирония, достоинство, лёгкость, какая-то особая человеческая теплота. Наверное, поэтому мне особенно тяжело смотреть на то, что происходит с Францией сегодня. И дело для меня вовсе не в том, что во Францию приезжают люди другой веры и другой культуры. Великие страны всегда впитывали в себя чужое и становились от этого богаче. Проблема начинается тогда, когда толерантность превращается в безразличие к собственной культуре, а уважение к чужим традициям почему-то требует стыдиться своих. Когда от приезжающего человека уже не ждут, что он примет правила, историю и культурный код страны, которая его приняла, а сама страна постепенно отказывается требовать уважения к себе. Я совершенно спокойно отношусь к мечетям, медресе и исламской культуре. Более того, Восток оставил миру потрясающую архитектуру и искусство. Но культура должна создавать, а не вытеснять. Добавлять новое к существующему, а не требовать уничтожить старое. Франция была одной из колыбелей европейской цивилизации. Страной соборов и дворцов, философов и художников, революций и империй, великих книг и великого кино. И мне совсем не хочется однажды увидеть Францию, в которой всё это осталось лишь красивой декорацией для туристов. Уважение к другим культурам — признак цивилизованности. Отказ защищать собственную — признак её угасания.

  11. А потом пришёл 1900 год Весной 1900 года в Дагуанминдяне расположились ихэтуани. Здесь они устраивали свои ритуалы и занимались боевыми упражнениями. В августе в Пекин вошли войска Альянса восьми держав. Дагуанминдянь был сожжён. Причём погиб не только уникальный архитектурный комплекс. В нём хранилось более 120 тысяч деревянных печатных досок минской эпохи, предназначенных для печати огромного корпуса даосских текстов — «Чжэнтун Даоцзан» и его продолжения времён Ваньли. Огонь уничтожил почти всё. Исчез храм. Исчезли павильоны. Исчезла значительная часть уникального культурного наследия. А что там сегодня? Практически ничего. Место, где стоял Дагуанминдянь, сегодня находится на территории государственного учреждения и для свободного посещения закрыто. Но осталось название: 光明胡同 — переулок Гуанмин. Обычный тихий пекинский хутун. Старые дворы, велосипеды у дверей, люди идут по своим делам. И почти ничто не напоминает о том, что когда-то здесь возвышался один из самых необычных храмов столицы. Поэтому, когда в следующий раз будете гулять в районе Сианьмэнь, найдите на карте 光明胡同 и задержитесь там хотя бы на несколько минут. Потому что современный Пекин мог иметь не один знаменитый круглый храм. Их могло быть два. Один мы сегодня фотографируем в Храме Неба. А второй сгорел в 1900 году.

  12. Последняя молитва династии Мин Но есть в истории Дагуанминдяня эпизод почти кинематографический. 1644 год. Империя Мин рушится. На севере засуха, нашествия саранчи, страшный голод. Армии Ли Цзычэна приближаются к столице. На второй день первого лунного месяца последний минский император Чунчжэнь приезжает в Дагуанминдянь и совершает здесь молитву о хорошем урожае. Фактически это была его последняя молитва Небу о спасении страны. Небо не ответило. Не прошло и ста дней, как Ли Цзычэн вошёл в Пекин. А Чунчжэнь поднялся на холм Мэйшань — сегодняшний Цзиншань — и повесился на дереве. Династия Мин закончилась. Четыре человека поклялись здесь в вечной верности Прошло всего семнадцать лет. В 1661 году умирает император Шуньчжи. Перед смертью он поручает своего восьмилетнего сына — будущего великого императора Канси — четырём регентам: Сони, Суксахе, Эбилуню и Обою. После смерти императора четверо приходят именно сюда — в Дагуанминдянь. Перед богами они становятся на колени, возжигают благовония и клянутся быть верными друг другу, «разделять жизнь и смерть» и вместе служить государству. Красиво. Только через несколько лет от этой клятвы практически ничего не осталось. Обой сосредоточил власть в собственных руках, остальные один за другим оказались оттеснены, а юному Канси впоследствии пришлось самому избавляться от слишком могущественного регента. Место клятвы в верности стало одним из символических мест начала борьбы за власть.

  13. Император, который хотел стать бессмертным Дагуанминдянь появился в 1557 году при минском императоре Цзяцзине. Место было непростое и до него: здесь располагался дворец Ваньшоу ранней Мин, ещё раньше жили принцы династии Юань, а когда Чжу Ди — будущий император Юнлэ — был Яньским князем, здесь находилась его резиденция. Цзяцзин приказал снести старые постройки и построить огромный даосский комплекс. И выбор был совсем не случайным. Цзяцзин — один из самых необычных императоров Мин. Более двадцати лет он практически не занимался обычной придворной жизнью, зато был буквально одержим даосизмом и поисками бессмертия. При дворе жили даосские наставники, готовились эликсиры, проводились сложнейшие ритуалы. Одним из самых известных его наставников был Тао Чжунвэнь 陶仲文. Именно здесь, в Дагуанминдяне, император обсуждал с ним тайны внутренней алхимии и поиски эликсира бессмертия. Главное святилище было посвящено Нефритовому императору 玉皇大帝 — небесному владыке даосского пантеона. По сути, это был личный императорский даосский храм Цзяцзина. Второй «Храм молитвы за урожай» Самое интересное — как выглядел Дагуанминдянь. Круглый павильон, многоярусная коническая крыша, три уровня беломраморной платформы, каменная балюстрада… Очень знакомый силуэт. Если посмотреть на сохранившиеся старые фотографии, сходство с 祈年殿 действительно поражает. Поставь их рядом — и перед нами были бы два архитектурных родственника.

  14. Все мы знаем знаменитый символ Пекина — Храм Неба, а его главный и, пожалуй, самый узнаваемый павильон — Храм молитвы за урожай 祈年殿 — хорошо известен и туристам, и местным жителям. Его круглый силуэт с синей крышей давно стал одним из символов китайской столицы. Но мало кто знает, что когда-то в Пекине было два очень похожих храма. Второй стоял практически в самом центре города, совсем недалеко от Запретного города. Назывался он Дагуанминдянь 大光明殿 — Дворец Великого Света. Круглый павильон с многоярусной крышей возвышался на трёхъярусной платформе из белого мрамора и настолько напоминал знаменитый 祈年殿, что сегодня его вполне можно было бы назвать «вторым Храмом молитвы за урожай». Вот только увидеть его уже невозможно. В 1900 году Дагуанминдянь сгорел и исчез с карты Пекина. А история этого места — почти пять столетий китайской истории: император, одержимый бессмертием, даосские алхимики, последняя молитва погибающей династии Мин, клятва четырёх регентов малолетнего Канси, возвышение Обоя, ихэтуани и, наконец, пожар во время вторжения Альянса восьми держав. Сегодня от всего этого остался практически один адрес — 光明胡同, переулок Гуанмин. Но обо всём по порядку:

  15. Все, кто меня хорошо знает, знают и ещё одну мою слабость — я люблю перстни. Что забавно, никто из моих ближайших предков перстни особенно не носил. Видимо, во мне проснулось что-то из совсем древних корней. В конце концов, фамилия Алтунян у меня, наверное, тоже не просто так 😄 Хотя сами перстни в нашей семье всё-таки были. У папы был серебряный перстень с яшмой. Сам он его практически не носил, а когда я закончил школу и поступил в институт, подарил мне. Это был мой первый настоящий перстень, и носил я его с огромным удовольствием. А когда я уезжал в Китай, дед подарил мне свой — с царской золотой монетой. Так что ни папа, ни дед страстью к перстням не страдали, а вот мне, похоже, досталось за всех сразу. С годами коллекция росла, а вкусы менялись. Был период больших камней — сапфиры, рубины, изумруды. Чем крупнее и заметнее камень, тем интереснее. Сейчас история совсем другая. Меня стали цеплять огромные, массивные серебряные перстни — тяжёлые, сложные, с множеством мелких деталей, символов и скрытых смыслов. Такие вещи хочется не просто носить, а рассматривать. И в какой-то момент мне стало мало искать и покупать готовые. С помощью ChatGPT я начал рисовать собственные проекты. Мы перебирали образы, символику, пропорции, десятки раз переделывали отдельные детали — и постепенно появилась идея: создать собственную коллекцию самых известных перстней в истории и мифологии. И сегодня приехал первый. Драупнир — легендарный перстень Одина. Тот самый, который, согласно скандинавской мифологии, был выкован гномами Брокком и Синдри и обладал удивительным свойством: каждую девятую ночь из него появлялись восемь новых колец такого же веса. Драупнир стал одним из символов богатства, власти и способности бесконечно умножать принадлежащее Одину. Разумеется, никакой достоверной реконструкции Драупнира не существует. Никто не знает, как должен был выглядеть мифологический перстень Одина. Поэтому мы придумали его сами. Огромный, тяжёлый серебряный перстень с Одином, воронами, рунами и множеством деталей, каждая из которых появилась там не случайно. Получилось не совсем так, как я представлял в самом начале. Уже сейчас вижу, что кое-что хочется изменить: что-то сделать крупнее, что-то тоньше, где-то сильнее раскрыть центральный образ. Но это тоже часть истории — первый перстень наконец перестал быть рисунком на экране и превратился в настоящую вещь, которую можно взять в руки и надеть. В общем, начало положено. Следующим будет перстень царя Соломона. И вот с ним мы собираемся заморочиться уже совсем по-взрослому.

  16. 🔥 МЫ УПУСТИЛИ ГЛАВНОЕ Я всё-таки внимательно прочитал американский документ по той самой «дизельной сделке» Путина и Трампа. И, похоже, мы обсуждали вообще не то. Все смотрели на обещанные объёмы: сначала 300 тысяч тонн, потом ещё 500 тысяч, затем миллион и дальше новые партии. Но главное — не объёмы. Главное — что именно разрешили США. В лицензии OFAC до 7 апреля 2027 года разрешены сделки, связанные с продажей, поставкой, разгрузкой и импортом российского дизельного топлива — включая импорт в Соединённые Штаты. Обратите внимание: ВКЛЮЧАЯ США. Не «только поставки в США». Это означает гораздо более серьёзную вещь: американский санкционный режим теперь в рамках этой лицензии не препятствует международной торговле российским дизелем. Россия может продавать его в третьи страны, а участники таких сделок не должны попадать под соответствующие американские санкционные запреты только за операции с этим дизелем. Конечно, европейские и британские ограничения никуда автоматически не исчезли. Но главный мировой санкционный контур — американский — для российского дизеля фактически приоткрыли до апреля 2027 года. И вот теперь совсем иначе выглядят объявленные объёмы. 300 тысяч тонн. Потом 500 тысяч. Потом миллион. Потом ещё несколько миллионов. Это уже не «Путин продал Трампу несколько танкеров дизеля». Это Россия получила возможность возвращать свой дизель на мировой рынок без прежнего американского санкционного барьера. А переговоры обо всём этом, судя по хронологии, начались задолго до публичного объявления сделки.

  17. Еще лет пять-семь назад Китай для очень многих россиян был страной, куда ездили «по работе, если уж надо». Жить — нет. Отдыхать — упаси бог. Путешествовать — зачем, когда есть Европа, Япония, Америка. Китай ругали за всё подряд: шум, еду, людей, сервис, воздух, «азиатчину», отсутствие привычного комфорта. Особенно забавно было слушать это от людей, которые знали страну по одному рынку в Гуанчжоу, командировке на выставку или пересадке в Пекине. А теперь открываешь соцсети — и там внезапно другой Китай. «Вы только посмотрите на Чунцин!» «Какие поезда!» «Какой сервис!» «Какая еда!» «Какие города!» «Это же будущее!» Люди, которые вчера морщились при слове «Китай», сегодня снимают восторженные рилсы из Шанхая, Чэнду и Шэньчжэня и объясняют подписчикам, насколько здесь всё технологично, удобно и красиво. Что произошло? Да всё сразу. Во-первых, сам Китай за последние 15 лет изменился до неузнаваемости. Это правда. Многие до сих пор сравнивают сегодняшний Китай с тем, что видели здесь в 2008 году, хотя между этими двумя странами уже почти пропасть. Во-вторых, у россиян сильно изменилась география доступного мира. Раньше статусным направлением считалась Европа. Если Азия — то Япония, потому что она «другая», эстетичная, понятная и давно упакованная для западного человека. Китай в этой системе координат был фабрикой. Теперь ехать на Запад стало сложнее, дороже, а иногда просто неприятнее. И оказалось, что прямо рядом существует огромная страна, которую многие десятилетиями даже не пытались рассмотреть. И тут началось самое интересное. Китай вдруг из «страны, где всё производят» превратился в страну, где хочется путешествовать. А потом — в страну, которой начали восхищаться. Лицемерие? Отчасти да. Потому что человек вообще удивительно быстро начинает любить то, что стало модно любить. Вчера престижно было рассказывать про Париж — рассказывали про Париж. Сегодня модно восхищаться скоростными поездами, роботами, доставкой за 20 минут и небоскребами Чунцина — значит, будем восхищаться ими. Но я бы всё-таки назвал это не столько лицемерием, сколько массовым переобуванием вслед за изменившимся миром. Самое смешное, что Китай всё это время стоял примерно там же. Просто раньше на него смотрели сверху вниз. А теперь пришлось посмотреть внимательнее. И внезапно оказалось, что смотреть есть на что.

  18. И на сладкое. Путин и Си уже подтвердили встречу в Шэньчжэне. А теперь представьте, что туда же прилетает Трамп и возникает трёхсторонний формат Россия—Китай—США. Вот тогда нашу шапочку из фольги можно будет торжественно снимать: похоже, большие дяди действительно собрались обсуждать, как будет устроен мир дальше. Причём, что особенно пикантно, — без Европы за столом. 😁

  19. Older posts