кинобудет

Агата Дранга в простом наблюдении 🔦 Если пропустили, то: внимаем в VK видео вникаем в YouTube *простое наблюдение за явлением неизбежно изменяет его

Ребята, спасибо за эдиты, которые я иногда вижу. Это классная штука, в этом нежность и тепло, мне нравится это 🤍 Сегодня мне прислала эдит наша смотрительница, любительница, зрительница. Познакомились. Настя Стрельцова — спасибо! У вас получилось талантливо, целый новый трейлер. Выкладываю с гордостью!

Иногда думаешь: ну и пусть, что теперь. А иногда думаешь: ну, нет. А после думаешь: что делать, жизнь. А потом думаешь: а что это за жизнь такая. Время проходит, и думаешь, ладно, а проходит еще время, и думаешь, что устал. Устаешь вдруг насквозь, как мокрая тряпка, и стекает с тебя усталость тоненькой струйкой на бежевый паркет, а потом вдруг раз, и ничего. Снова хочется бокал вина и еще чего-то жизненного, и вроде бы ничего. А потом думаешь: какая разница, все это глупости. А потом думаешь, что это неразгаданный манускрипт, непрочитанный, а в нем все тайны, и только ты, мокрая тряпка в винных парах, тот самый ключник, который мог бы открыть дверь в истину, но дверь тоже мокрая, а у тебя еще и бронхит. Так и живешь, катишься точкой от вопроса по линейкам белой тетрадки или улиткой ползешь, оставляя следы, а может, и бабочкой даже, а может, и самим значком вопроса, сутулым и тонким, напоминающим крюк под потолком. А потом вдруг получаешь вспышку красоты где-то в Венеции или в чьих-то стихах, и вопрос разгибается, ибо ответ разворачивается к тебе прелестями, а прелести самые тихие и невинные, чистые. Красота обволакивает паутинкой, и ты замираешь на время, будто капля росы на утреннем солнце, и испаряешься. А что еще нужно капле? Капля для того и здесь, чтобы напоить паучка. А потом думаешь, что нет и вовсе никакого паучка, а капля это слеза на подушке под громыхания августовской грозы. Так и лежишь уставший, пока по крыше барабанит вечное, как было до и как будет после. И думаешь обо всем: ну и пусть, что теперь. Ложишься на бок, открываешь тот манускрипт и засыпаешь под знаки-буквы, так ничего и не осмыслив, так ничего и не вобрав, но все же пытавшийся, ведь что делать? Жизнь.

Я люблю нас. Мы красивые и талантливые. Мы так много всего создали. Мы сняли фильмы, написали песни, построили новые города, увидели мир. Возвели свой мир, в котором есть место духовному росту в самую глубь, мир, где есть место философии и выбора тонкой материи жизни, мир, где наши дети узнали, что такое жить в здоровой семье, мир, где поэзия вошла в моду, а театр стал прекрасной рутиной. У нас получилось делать своё, носить своё, вспомнить и полюбить своих деятелей самых разных сфер. Мы стали чаще смотреть на звёзды, чаще ездить в Питер, чаще кататься на коньках по замёрзшему Байкалу. Мы стали петь целыми стадионами песни МакSим, оказалось, что мы помним их наизусть. Мы подружились, мы почувствовали, что мы добрые, осознали, что мы часть большой земли и ценная часть. На это ушли десятилетия, но что такое десятилетия с точки зрения веков? Я люблю нас. Мы так много всего сделали, так честно старались. Всё это не бесследный отпечаток на страницах истории. Это наш вклад в нас. И он будет цвести.

Только что луна закрыла солнце. От нас.

Ой, маленькое ностальжи. Пока снимали, на локации было душно, но радостно. Все очень красивые, талантливые. Операторский цех много снимал диджейку (по понятным эстетическим причинам), жаль, что в монтаж вошло так немного (виною всему, как всегда, время).

+6

я играла диджейку в фильме «Походу,Любовь» снимали в мае 2024 вот как походили съемки 🎥 и этой весной фильм вышел , легкий и приятный, романтичный, рекомендую ☺️ съемки в кино это всегда так интересно , когда видишь слаженную работу огромной команды, где каждый профи в своем деле и конечно это ожидания ,потому что часто ради секунд кадра проделывается огромнейшая работа , где продумывается все до мельчайших деталей ☺️ Свет , звук , локации , декорации, костюмы , мейк , все все все .. например даже такие казалось бы мелочи👇

Вчера вот в такой обстановке провела занятие со студентами в школе кино индустрия. И я подумала, что наша жизнь — это и есть кино, в общем-то. Мы буквально артисты в декорациях, ходим, бродим, пытаемся выглядеть прилично, пытаемся не переигрывать, пытаемся не врать.

В рамках большого фестиваля театра, кино и журналистики «на семи холмах» который пройдет в Кировской области покажут «походу любовь». На театральной площади, под открытым небом, 13-го августа. Вдруг вы там. Сходите ❤️

Летели сегодня из Тель-Авива в Женеву. Аэропорт Тель-Авива гонял нас из гейта в гейт, самолёт прилично задержали, в окно било горячее дообеденное солнце, полный фюзеляж сонных детей, душно. Мы тоже были сонными и уставшими. И душными. Выдались насыщенные каникулы. В который раз мы перебираемся куда-то? Кажется, в седьмой. Я инстинктивно бросилась защищать остатки своего ресурса и открыла на «Литресе» Довлатова. Итого в самолёте мы просидели пять с половиной часов (или больше), и за это время я перечитала «Чемодан». К посадке я поняла, что исцелилась. Стало не душно, но хорошо. Я снова пришла к себе. Когда болтаешься по чужбинам, слышишь чужие языки, дышишь чужим воздухом и главное, — чувствуешь себя чужим, — нужно спасаться. Всё-таки я опытный человек. Взяла и спаслась. Я рванула с Довлатовым в родную благодать, хорошо понятную нам и плохо понятную другим. К финалу книги я поняла, что у меня болят скулы, потому как все эти часы я улыбалась, а порой и вовсе смеялась в голос, но кроме этого нет-нет, да и смахивала слезу. Это и есть, вероятно, то самое чувство родины или тот самый культурный код. Когда ты плачешь и смеёшься на одном языке, вполне осознавая, что на другом так не сможешь. Своё — это большая ценность. Потому мы и храним своё, ищем своих. Это необходимо, чтобы не терять себя. Чтобы не потерять. Чтобы прийти к себе, тогда, когда это нужно.

Если вы еще не посмотрели, то пора. Так говорят звезды. А для тех кто найдет на фото предметы бытового свойства — предполагается приз. Ссылки на шоу в этом посте ✏️

Мне снился Тимоти Шаломе, а так же, коричневые таби на каблуке, которыми я довольно сильно гордилась. Вот, вероятно, и весь уровень моего развития.

В Тель-Авиве море как тёплое молоко. Как будто ты стал очень маленьким и нырнул во вскипевшее, но бережно остуженное бабушкой, замешанное с ложечкой сахара молоко. Консистенция у моря тоже молочная. Густое море. Оттого люди раскидываются в нём и лежат, подставив солнцу лица, тихо и мягко, как у груди любящей матери. Любое море разное, каждое особенное, неповторимое. Море в Тель-Авиве утешающее. Оно научено веками. Оно знает, что ничто не утешит так, как простое тепло, дороже которого, иногда ничего и нет.

Доехали до Милана. Температура воздуха — около сорока. Чудом в Венеции было не больше тридцати, а вечерами и вообще прохладно. От Венеции до Милана на машине три с лишним часа и совсем другие дела. Воздух здесь стоит горячим столбом, кажется, что ты пробираешься в раскаленном тумане, телом своим раздвигая густые упавшие на асфальт облака. Из отеля вышли в девять вечера и пошли в чайна-таун. Китайский квартал в итальянском городе — это кинематографично, согласитесь? Сами жарили мясо на маленьком гриле. Я выпила почти литр холодного пива, ели слегка поджаренный лук, капусту кимчи и битые огурцы. А дальше час шли по разогретому городу: сначала быстро, а к финалу — плелись. Под ногами шуршали высохшие листья, юные и пьяные люди сидели в барах, играла музыка, жужжали мотоциклы. Я подумала, что никогда уже ничего не смогу заново. Не удастся мне родиться итальянкой и не удастся нараспев доказывать что-то своим друзьям ночью в Милане, допивая эспрессо, закуривая третью, поправляя влажные волосы в косе. Не удастся этой итальянкой, сонной и похмельной, ехать утром в институт искусств на отцовском мопеде, думая о Джузеппе, который дурак и всё такое прочее. Не удастся, кроме этого, начать всё сначала, родившись ещё кем-нибудь, где-нибудь, но не собой. Однако я — это я, и, напившись холодного пива, совершенно не жалея об этом, я шла по хрустящим листьям в Милане и слушала, как звучит этот горячий город, оставив позади чайна-таун, глядя в темноту более традиционных кварталов. Знать бы все языки, понимать бы больше, чем можно, — но я знаю только то, что мне доступно, и почти не жалею об этом. Закрывались двери и ставни, улицы пустели, звёзды, как размытые фонари маяков, бликовали на летнем небе, и это было хорошо. По крайней мере — это было доступно мне.

открытка на память

Мы с неделю пожили в отеле и, оказавшись бессильными перед чарами известного города, переехали в апартаменты, чтобы задержаться здесь еще на чуть-чуть. И кроме прочего, целыми днями в апартаментах этих я любуюсь окнами, которые и окнами-то не назовёшь: старинные стёкла, деревянные рамы, многометровые изящества от потолка и до самого пола. Не имея привычки вникать в детали, я так и уехала бы, не разузнав нюансов, но полный день, проведённый на диване, довёл меня до поисковика. Оказалось, что великолепное здание, в котором мы сняли пристанище, — это дворец, построенный в XVI веке. Владельцем был 87-й дож Венецианской республики Николо да Понте. С XVI века здание повидало многих, теперь повидало и меня в растянутой майке (надеюсь на понимание). За этими вратами в улицу — удивительная тишина. Справа есть выход к каналу, слева — выход на площадь. На площади рестораны и кафе, мрачный храм, где мы слушали Вивальди, за площадью мост и выход к большой воде, по которой ползут глянцевые лодки, автобусы переплавляют туристов и жителей города с берега на берег, купола базилик светятся солнцем, льётся жизнь, раскрывается всеми прелестями Биеннале, играет музыка и прочее, прочее. А я на диване, смотрю в изысканные окна, думаю о нежности, которую вызывает во мне этот город, и знаю, что буду скучать. Буду скучать по городу зеркал и окон, дворцов и рыбацких лодок, по городу художников и скрипачей, по городу, где ты — крошечный блик в отражении вечности и тебе это нравится.

Что такое, в общем-то, эта ваша поэзия? Эта ваша мягкая тяга к публичному обнажению? Эта ваша нерубцующаяся тропинка на плоскости ладони, исполосованная вправо и влево словами так кружевно, что даже самая ловкая цыганка не сумеет её расшифровать. — Жить будешь долго. Но долгота жизни, как и её широта, — всего лишь пятна на салфетке, оставленные пьяным туристом, обпившимся граппы, на память о себе официанту. Впрочем, официант тоже был мучительно пьян и не заметил, что пятна сложились в отражение плывущей рыбы. Появление граппы в моём признании (как и плывущей рыбы), разумеется, свидетельствует о Венеции — и о вшитом в неё мёртвом поэте, с которым здесь невозможно не разговаривать. Но на кладбище к нему я не поеду. Не поеду и всё. Бродский жив. Доказать? Вот, пожалуйста: Смятое за ночь облако расправляет мучнистый парус. От пощёчины булочника матовая щека приобретает румянец, и вспыхивает стеклярус в лавке ростовщика. Мусорщики плывут. Как прутьями по ограде школьники на бегу, утренние лучи перебирают колонны, аркады, пряди водорослей, кирпичи. Долго светает. Голый, холодный мрамор бёдер новой Сусанны сопровождаем при погружении под воду стрекотом кинокамер новых старцев. Два-три грузных голубя, снявшихся с капители, на лету превращаются в чаек: таков налог на полёт над водой, либо — поклёп постели, сонный, на потолок. Сырость вползает в спальню, сводя лопатки спящей красавицы, что ко всему глуха. Так от хрустнувшей ветки ёжатся куропатки, и ангелы — от греха. Чуткую бязь в окне колеблют вдох и выдох. Пена бледного шёлка захлёстывает, легка, стулья и зеркало — местный стеклянный выход вещи из тупика. Свет разжимает ваш глаз, как раковину; ушную раковину заполняет дребезг колоколов. То бредут к водопою глотнуть речную рябь стада куполов. Из распахнутых ставней в ноздри вам бьёт цикорий, крепкий кофе, скомканное тряпьё. И макает в горло дракона златой Егорий, как в чернила, копьё. День. Невесомая масса взятой в квадрат лазури, оставляя весь мир — всю синеву! — в тылу, припадает к стеклу всей грудью, как к амбразуре, и сдаётся стеклу. Кучерявая свора тщится настигнуть вора в разгоревшейся шапке, норд-ост суля. Город выглядит как толчея фарфора и битого хрусталя. Шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки, как непарная обувь с ноги Творца, ревностно топчут шпили, пилястры, арки, выраженье лица. Всё помножено на два, кроме судьбы и кроме самоей H₂O. Но, как всякое в мире «за», в меньшинстве оставляет её и кровли праздная бирюза. Так выходят из вод, ошеломляя гладью кожи бугристый берег, с цветком в руке, забывая про платье, предоставляя платью всплескивать вдалеке. Так обдают вас брызгами. Те, кто бессмертен, пахнут водорослями, отличаясь от вообще людей, голубей отрывая от сумасшедших шахмат на торцах площадей. Я пишу эти строки, сидя на белом стуле под открытым небом, зимой, в одном пиджаке, поддав, раздвигая скулы фразами на родном. Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней мелких бликов тусклый зрачок казня за стремленье запомнить пейзаж, способный обойтись без меня. 1982