кинобудет

Что такое, в общем-то, эта ваша поэзия? Эта ваша мягкая тяга к публичному обнажению? Эта ваша нерубцующаяся тропинка на плоскости ладони, исполосованная вправо и влево словами так кружевно, что даже самая ловкая цыганка не сумеет её расшифровать. — Жить будешь долго. Но долгота жизни, как и её широта, — всего лишь пятна на салфетке, оставленные пьяным туристом, обпившимся граппы, на память о себе официанту. Впрочем, официант тоже был мучительно пьян и не заметил, что пятна сложились в отражение плывущей рыбы. Появление граппы в моём признании (как и плывущей рыбы), разумеется, свидетельствует о Венеции — и о вшитом в неё мёртвом поэте, с которым здесь невозможно не разговаривать. Но на кладбище к нему я не поеду. Не поеду и всё. Бродский жив. Доказать? Вот, пожалуйста: Смятое за ночь облако расправляет мучнистый парус. От пощёчины булочника матовая щека приобретает румянец, и вспыхивает стеклярус в лавке ростовщика. Мусорщики плывут. Как прутьями по ограде школьники на бегу, утренние лучи перебирают колонны, аркады, пряди водорослей, кирпичи. Долго светает. Голый, холодный мрамор бёдер новой Сусанны сопровождаем при погружении под воду стрекотом кинокамер новых старцев. Два-три грузных голубя, снявшихся с капители, на лету превращаются в чаек: таков налог на полёт над водой, либо — поклёп постели, сонный, на потолок. Сырость вползает в спальню, сводя лопатки спящей красавицы, что ко всему глуха. Так от хрустнувшей ветки ёжатся куропатки, и ангелы — от греха. Чуткую бязь в окне колеблют вдох и выдох. Пена бледного шёлка захлёстывает, легка, стулья и зеркало — местный стеклянный выход вещи из тупика. Свет разжимает ваш глаз, как раковину; ушную раковину заполняет дребезг колоколов. То бредут к водопою глотнуть речную рябь стада куполов. Из распахнутых ставней в ноздри вам бьёт цикорий, крепкий кофе, скомканное тряпьё. И макает в горло дракона златой Егорий, как в чернила, копьё. День. Невесомая масса взятой в квадрат лазури, оставляя весь мир — всю синеву! — в тылу, припадает к стеклу всей грудью, как к амбразуре, и сдаётся стеклу. Кучерявая свора тщится настигнуть вора в разгоревшейся шапке, норд-ост суля. Город выглядит как толчея фарфора и битого хрусталя. Шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки, как непарная обувь с ноги Творца, ревностно топчут шпили, пилястры, арки, выраженье лица. Всё помножено на два, кроме судьбы и кроме самоей H₂O. Но, как всякое в мире «за», в меньшинстве оставляет её и кровли праздная бирюза. Так выходят из вод, ошеломляя гладью кожи бугристый берег, с цветком в руке, забывая про платье, предоставляя платью всплескивать вдалеке. Так обдают вас брызгами. Те, кто бессмертен, пахнут водорослями, отличаясь от вообще людей, голубей отрывая от сумасшедших шахмат на торцах площадей. Я пишу эти строки, сидя на белом стуле под открытым небом, зимой, в одном пиджаке, поддав, раздвигая скулы фразами на родном. Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней мелких бликов тусклый зрачок казня за стремленье запомнить пейзаж, способный обойтись без меня. 1982