БОЖЕНА ✔

Главная моя претензия к Глуховскому: он до изумления глуховский к слову. Только почитав современных литераторов, я понимаю, как несказанно нам повезло с советскими писателями. Какой расцвет литературы был тогда! Василий Гроссман, Анатолий Рыбаков, Виктор Некрасов! — «Большие голландцы» советской литературы. А еще Абрамов, Василь Быков, Богомолов (таки) и вся лейтенантская проза. Был Тендряков — малый голландец литературы, но большой мастер. Я не ждала от Глуховского «Войны и мира» или масштаба «Жизни и судьбы». Быть хорошим малым голландцем тоже весьма почетно. Но я надеялась хотя бы на уровень Тендрякова. В «Регистрации» же — логорея. Тонны словесной руды. Бесконечное, бесконечное и беспорядочное словоотделение. Люди разговаривают так долго, что успеваешь забыть, о чём они говорят. К счастью, они тут же объясняют это заново. Вот посмотрите в скринах, как гениально передавал человеческую речь Довлатов. Знаменитый разговор из «Заповедника». «Але! Раздолбай Иваныч! К тебе пришли». Довлатов не поставил на крыльце Михаила Ивановича диктофон. Он создал впечатление от разговора, а сам разговор вычистил, выстроил и отточил. В настоящем разговоре Толик, возможно, ещё двадцать минут рассказывал бы про Тимоху, потом ушёл за сигаретами, а потом спросил, не из Опочки ли вы. Довлатов избавил нас от этих двадцати минут. У Глуховского же эти двадцать минут заботливо сохранены. И следующие двадцать тоже. Ничего не пропало. Кроме моего желания читать дальше. Дружище, ну существуют же инструменты — бучарда, скарпель, шлифовальная машина, штихеля. Возьми, да и отсеки все ненужное! А потом отполируй! Возможно, автор торопился высказаться об этой войне. Понимаю. Но если ты спешишь открыть ресторан, это не значит, что можно подавать мешок муки и живую курицу. Само по себе «мне есть что рассказать» ещё не проза. У одного моего знакомого тоже есть что рассказать. Поэтому, когда он звонит, я не беру трубку. Про Горенштейна Найман как-то уничижительно заметил: таланта нет, зато хорошая память. Горенштейн, конечно, глыбой был, но какая же логоречивая у него проза! Как в многабуквии тонет живой образ героя. Даже великая проза теряет от говорливости. А уж плохая… У Довлатова есть замечательная реплика: «долго не кончать — преимущество мужчины, а не оратора». От себя добавлю: и не писателя. Читаешь Довлатова или Чехова и думаешь: хули писать километры, если в рассказ можно уложить целую человеческую жизнь. А потом открываешь «Регистрацию», а Максим с Мариной всё ещё разговаривают. ➡️➡️➡️➡️➡️

ГЛУХОВСКИЙ К СЛОВУ Ох, с тяжелым сердцем и плохим настроением приступаю я к критике «Регистрации» Дмитрия Глуховского. Целую неделю откладывала этот пост. Очень хотелось, чтобы это была хорошая книга. Но нет. Это книга, одобренная тусовочкой, компашкой. Я вообще страшно радуюсь успехам наших релокантов. Канны? — Прекрасно. Венеция? — Супер! Мне хочется размахивать ими, как флагом, и кричать: видите, вы их выгнали, а они не только не сдохли от голода, а даже получают призы. Полезное, батенька, идеологически верное, очень своевременное произведение. Но я не могу триста страниц подряд думать: зато автор против войны. Это замечательно, что он против войны. Я тоже. Поэтому я долго думала, писать ли эту колонку. Очень хотелось обойтись без неё. Но требование хорошо писать кажется мне довольно умеренным требованием к писателю. Помните, у Довлатова в записных книжках: Губарев поспорил с Арьевым: — Антисоветское произведение, — говорил он, — может быть талантливым. Но может оказаться и бездарным. Бездарное произведение, если даже оно антисоветское, все равно бездарное. — Бездарное, но родное, — заметил Арьев. Так вот, «Регистрация» — очень родное произведение. Глубоко родное. Пара мест и наблюдений мне там понравились. Но хорошее наблюдение ещё не делает человека хорошим писателем. Раньше это называлось «скромное литературное дарование». Да, коллизия достоверная, жизненное, жизненное произведение. Звягинцев даже мог бы по этой фабуле хороший фильм снять, но только упаси боже доверить Глуховскому диалоги, он не умеет человеческую речь передавать. Коллизия, кстати, напомнила мне советскую бабскую повесть из перестроечного журнала конца восьмидесятых годов. «Юность» проверяла, ничего похожего не нашла. Где публиковали? Кто писал? — Загадка. Там дочь типа героини Глуховского разведенной матери беременеет якобы от парня, которого послали в Афган. Кажется, Витька его звали. Богатые торгаши — мамаша Витьки — девицу не принимают и гонят. Родная мать сообщает: дорогая дочь, квартиры у тебя нет, жилье — мое. Что-то у тебя есть, — например, золотые сережки и цепочка, но на этом все. Потом Витька погибает. У девушки к этому времени рождается дочь. И вот та же самая мамаша, которая недавно не желала знать будущую невестку, врывается к ней домой и зависает над колыбелью. Переезжайте к нам! На руках носить будем! Всё для вас! Бабушка рассматривает младенца. Бровки реденькие, как у Витьки. Ничего, вырастешь — карандашик купим, рисовать будем. Вот эту деталь я и помню. Сын погиб в Афганистане, семейные отношения перевернулись, над колыбелью решается будущее двух женщин. А бабушка уже составляет план косметического ремонта лица младенца. И только мать девицы догадывается, что этот ребенок вовсе не от Витьки, а от прохожего молодца. Так вот, даже эта забытая советская трэшанина была короче «Регистрации» и написана лучше. Автор успела показать и горе, и корысть, и семейное примирение, и сомнительное отцовство — и ещё осталось место для карандашика. Тридцать лет прошло, а я все помню. ➡️➡️➡️➡️продолжение следует

Смотрите, какая прекрасная новая президентша Эстонии Юлле Мадизе. И какие разумные гуманные слова она произносит. Можно только пожелать Латвии такого президента. Все в Эстонии должны чувствовать, что они, их жизни, работа и творчество – ценны. Что мы все здесь чудесно поместимся – со всеми своими различиями. Со своими интересами, взглядами, стилями жизни, вкусами и родными языками.

Журналиста Леонида Рагозина жульническим способом лишили права проживания в Латвии и лишили права на правосудие. По моему мнению, руками Байбы Браже с ним свели счеты нынешний министр МВД Домбрава и компания за расследование Рагозина об их деятельности пять лет назад. Причем лишили его права проживания так, чтобы не дать ему права на обжалование. Вот в чем главная подлость этого решения, и почему журналистское сообщество впрягалось за Рагозина. Леонид Рагозин переехал в Латвию в 2014 году. Продал московскую квартиру, приобрёл недвижимость в Риге и получил временный ВНЖ по инвестиционной программе. Позже выучил латышский, который он очень любит и считает самым красивым языком в мире и получил ПМЖ. То есть он постоянный житель страны, а не турист, которому перестали улыбаться на ресепшене. Первоначально государство само предложило законный способ получить право проживания через инвестиции, и он этим способом воспользовался. То есть, его право проживания куплено — при покупке недвижимости ты платишь в казну Латвии 5% от ее стоимости. И позже все эти годы Рагозин платил налоги в казну страны. Его конфликт с партией Домбравы возник давно. В декабре 2019 года Рагозин и Санита Йемберга опубликовали в Re:Baltica расследование о связях представителей «Национального объединения» с украинскими ультраправыми, в том числе об их контактах с российскими неонацистами. Месть это блюдо, которое подают холодным. Домбрава, похоже, долго ее готовил. И 30 сентября этого года потребовал объявить Рагозина нежелательным лицом, обвинив его в оправдании российской агрессии и дискредитации Украины. При этом, как пишет Новая, Домбрава признал отсутствие законных оснований для внесения журналиста в список по линии МВД. И ребята договорились с главой МИД Байбой Браже признать Рагозина персоной нон-грата. А однопартиец Рихардс Колс прямо и честно (латыши в основном люди простодушные, прямые, за что и люблю) так почти и объяснял преимущество процедуры МИД — такое решение нельзя обжаловать в латвийском суде. Суд в Латвии реально относительно независимый. Могли вполне послать Домбраву с его мстюлькой нах. Тут управления М, которое диктует решения судам, нету. Формально Рагозина признали фигурой нон-грата по факту оправдания российской агрессии. На самом деле, конечно, Рагозин — анти-оккупант, он уехал после крымнаша и нерушимость границ 1991 года — его основная скрепа. Свою нынешнюю позицию он объясняет тем, что не верит, что Украина сейчас может вернуть все оккупированные земли военным путём. Он выступает за переговоры и считает, что часть западных политиков ставит противостояние с Россией выше сохранения украинских жизней. И какая-то логика в этом есть: нам тут в Латвии выгодна война. Ведь пока украинцы воюют с Путиным, он к нам сюда не придет. А если все вдруг договорятся, кто будет следующий? Латгалия? Сувалки? Рагозин таки да, наговорил много для меня сомнительного. Да еще и дал интервью пропагандисту Мате. Я — категорически не поклонница его нарративов. И не его политический единомышленник. Но защищать право Рагозина на судебную защиту не означает соглашаться с его оценкой действий Кремля. Теперь о законе. Инвестиционный ВНЖ/ПМЖ это сделка с государством. Для аннулирования такого ПМЖ по основанию угрозы безопасности закон требует реальной угрозы и заключения компетентного органа. При этом отдельное решение об аннулировании разрешения можно оспаривать. А решение МИД о persona non grata статья 104 прямо исключает из обжалования. Если у государства есть доказательства угрозы, пусть они проходят независимую проверку. А когда политики устраивают зехер, чтобы этой проверки избежать, их надо судить. Причем быстро. Чтобы отбить охоту беспредельничать. И ещё. Законное проживание не является одолжением, за которое полагается расплачиваться молчанием. ПМЖ не меняют на свободу слова. Латвии нужна европейская Латвия, где можно не любить журналиста, спорить с ним, опровергать его и при этом соблюдать его права. Я защищаю именно такую Латвию.

А кстати. «Я вообще-то сама россиянка, но…». Это магическое заклинание так не работает. Нам, вообще то самим россиянам, только пиздюли со всех сторон полагаются. Вырвалась из своей среды — прекрасно. Теперь обе среды могут дать тебе пиздюлей.

📌Я два дня болею — вирус. Евгения Игоревна отоварили. И знаете, что бесит? Скажешь «у меня сорок», и окружающие начинают действовать, суетятся. А скажешь «у меня 37», и равнодушные глаза тебя спрашивают: «Ну. И где текст?». Не знаю, как у вас, а у меня после 37 жизни нет. Писать не могу. Что еще остается? — Только читать, что неизвестная женщина из интернета думает о другой неизвестной женщине. Серфлю, натыкаюсь на разное говно. Вот например. В Риге в воскресенье была маленькая пропалестинская демонстрация. 30-40 евродебилов с паспортами Латвии. Сами пластелинцы и их единоверцы прийти зассали — неистовый Домбрава депортирует к хуям. Зато пришли полезные идиоты, например, общество евреев за мир. Еще заявился немирный русский — мой друг Трофимов, блондин из местных староверов, и в одну харю переорал мирных евреев криком «Ам Исраэль хай!». Посмотрев на одного из «мирных евреев» — бесполезнейшего молодого человека, позор и боль своей почтенной еврейской семьи, я еще нечто важное про них поняла. К сожалению, для абсолютно бесполезных, ничем не прославившихся, ничем не примечательных юнцов, — для социальных нулей, это просто способ быть нетакусиком. То, что раньше называлось «мужчина интересничает». Просто молодости ужасно хочется, чтобы при твоём появлении люди переставали жевать и поворачивали головы. Ну, а если к тридцати годам ты ничего не построил, не написал и даже посудомоечную машину загружаешь так, что отец выбегает из кухни, приходится фрипалестинить. Вот панки красили зеленкой ирокезы — это требовало навыков ручного труда и пачкало наволочки. А пришпилишь к ирокезу флаг Палестины, — и зеленку тратить не надо, и за наволочки родаки не наваляют. Дорос до тридцати годков не пришей к пизде рукав, — давай эпатируй буржуазное общество. Чужая трагедия становится твоим оранжевым галстуком. К тому же молодому еврею-против-сионизма причитается еще один бонус. «Я сам еврей», называется. Я сам еврей, поэтому моё обвинение против Израиля (и сионистов) особенно весомо. Аргументы не нужны, — происхождение выполнило всю работу. И жирное одобрение окружающих тут позволяет почувствовать себя исключительным: вот человек, который поднялся выше предрассудков собственной среды! Порвал со средой, где тебя считают лузером и шлимазлом, а в новую тебя сразу принимают вне конкурса. На основании «я сам еврей». И девушка с факультета социологии сразу поняла, какой ты сложный, хотя ничего содержательного ты не сказал. Еврейские родственники спрашивали: «Ну? И где результат?» А тут сказал: «Я сам еврей, но..», и тебя тут же пригласили к микрофону. И все заметили. Мне при тридцати семи и то труднее: от меня всё-таки требуют текст.

Сирийцам изобразили уёбен зи битте. Но хватил ли у Мерца воли депортировать их всех? Экономия для бюджета Германии составила бы 6 млрд. Большинство сирийцев (в отличие от украинцев) так и сидят на пособии.

А папа Романа Русинова Саша Русинов давно и счастливо женат на вдове Листьева дизайнере Альбине Назимовой. И живут они под Барселоной. Мы с Игорем с ними дружили. И они к нам приезжали, и мы к ним. И кстати, Саша сам — гонщик, и сделал гонщика из сына.

Якиманка извинилась. Инцидент исчерпан.

В будущее возьмут всех. Но некоторых — только без авторских прав. Выдающийся музыкант Владимир Тарасов рассказывает, как Эмилия Кабакова постепенно выдавливала его из работ, которые он создавал вместе с Ильёй Кабаковым. Причём музыка Тарасова была существенной частью инсталляций: например, в «Музыке воды» Тарасов подбирал кастрюли и вёдра по звучанию и выстраивал ритм падающих капель. Спустя годы его имя на музейных этикетках стало исчезать, а вместо него появилось имя Эмилии Кабаковой, — в некоторых работах она просто присвоила его творческий вклад. В других — его музыку заменила. Тарасов вспоминает, как Эмилия предложила подарить большие инсталляции музеям, мол, они с Ильёй согласились. Позднее музей Висбадена сообщил ему, что «Красный вагон» купили у Эмилии в 2001 году. Тарасова просто оставили без его финансовой доли. «Абсолютно типичное поведение Эмилии! Я сталкивался сам и неоднократно слышал о её фокусах, подобных тем, что упомянуты в этой статье. Да и поведение Трегуловой описано вполне правдоподобно…, — комментирует известный коллекционер современного искусства Александр Кроник, — никто так активно, как Эмилия, не примазывался в соавторы. В соавторы даже тех произведений, которые были созданы задолго до их с Кабаковым совместной жизни» .

О, Якиманка, стырившая кусок поста, удалила пост. Но не извинились. Да я на них-то не в обиде, не великий пост и был. А вот с Юденич за клевету спрошу.

Охуеть не встать. Одна из самых мусорных баб современности, женщина-помойка Марина Юденич обвинила МЕНЯ в воровстве постов. В прошлом веке неким Фетом был ты жутко обокраден. Мне удалось в 16-36 9 октября залезть в голову авторам канала о жизни Якиманки и стелепать у них текст, который они выставили в 16-52 (пруф). Не, ну понятно что бездарные воры чужого контента всех судят по себе. А я с радостью воспользуюсь возможностью ткнуть помойную Юденич мордой в ее клевету. То, что ничтожество и не подумает извиниться, уверена. Ну, а авторы канала Якиманка могли бы от себя хотя бы пару строк написать. Капельку переиначить. Приличия ради.

Как гипотеза, почему Бергман смотрел на великое семейное обледенение оптимистичнее Павликовского. «Земляничная поляна» была снята в 1957 году. Вторая Мировая двенадцать лет, как закончилась. Жизнь в Европе становилась лучше: появлялись памперсы и посудомоечные машины, автомобиль перестал быть роскошью и превратился а средство передвижения обычной европейской семьи. Быт не заедал. Борьбой существования плененная душа в кои-то веки освободилась, и настало время выяснить, почему ты не умеешь любить. Поговорить с сыном. Обнаружить, что жена тоже человек. Казалось, мир, что бы мы о нем не думали, движется к свету. И если уж мы высадились на Луне, то возможно, сумеем и наладить отношения за собственным обеденным столом. А Павликовский снимал сейчас, из точки, когда мир кажется глубоко поломанным. Пока Европа крышечки к бутылкам приделывала, за спиной приторговывая с Ростехом, плохие парни окончательно победили. Буквально вчера эти мерзавцы добазарились до миллиардных сделок. Кровавый ебучий маскарад лишь набирает скорость. Левачье запустило в Европу средневековых чертей, и их руками убивает цивилизацию. Позвоночник цивилизации — положительный отбор — сломан. Какое тут слушать близких душой, когда на луну от всех них улететь хочется! Бергман снимал в Европе, которая твердо встала на путь исправления. Поэтому он ещё мог поверить, что старый человек выйдет из своей ледяной крепости, — будущее выглядело местом, куда стоит заглянуть. Павликовский же снимает в мире, который катится к чертям (злоебучим пропиздом). Катастрофа уже была. Уроки вроде бы усвоили. «Никогда больше» пообещали. А теперь снова банкет у тех, после кого придётся отстраивать города.

Когда-то я нашла у родителей в шкафу эту книгу и влюбилась в Бергмана. Кстати, книгу эту взяла с собой в эмиграцию. Вот она. «Земляничную поляну» показывали в кинотеатре «Спартак» — соседняя дверь с нашей 239-й школой, — и я смотрела её два раза. Со второго раза поняла, что почётные звания и всеобщее уважение совершенно не гарантируют, что ты не испортил жизнь своей семье. Поэтому, когда я увидела «Отечество» Павликовского, узнавание было мгновенным. Сюжетная основа почти одинакова: пожилой прославленный человек едет на торжественную церемонию в сопровождении женщины из семьи. Манн — с дочерью Эрикой, Борг — с невесткой Марианной. Поездка, которая должна подтвердить значительность прожитой жизни, превращается в проверку её человеческого содержания. Обоих мужчин ждут торжества. Вопрос: а каково было жить рядом с этим замечательным человеком, на повестке не стоит. Предлагаю слегка оживить церемонии награждения великих людей: перед вручением медали без предупреждения давать микрофон их детям. Вангую: через десять минут ведущий объявит технический перерыв, оркестр заглушит рассказ о папе, а самого папу выведут через служебный вход. Медаль вручат там же. И Борг, и Манн принадлежат к породе мужчин, чью холодность окружающие привыкли принимать за глубину. Если такой пассажир молча созерцает дорогу, уходящую в даль, считается, он размышляет о судьбах отечества. Возможность, что ему просто неинтересно слушать собственную дочь, почему-то не рассматривается. Итак, два великих кинематографиста с усердьем и талантом изобразили нам двух стариканов, чьё общественное величие заслоняет их несостоятельность в близости. Но природа их несостоятельности различна: Борг защищается от жизни, Манн защищает своё величие. Борг построил крепость, потому что жизнь его напугала, но под конец выяснилось, что крепость прекрасно защищает и от всего, ради чего и стоило жить. Его сын Эвальд перенял устройство целиком, — получился ещё один человек-морг. И Борг старший передал в наследство не только доброе имя, но и способ жить во льдах. Сын Манна вырос, себе на беду, живым. Отцовские защиты к себе не приспособил. И потому он поднимает прощальный бунт против непробиваемого отца. Эрика же, как созависимая, остаётся рядом. В обеих поездках женщины оказываются ближе всех к той правде, которую торжественные речи обходят стороной. Но Марианна может прямо сказать Боргу, что думает о нём. Эрике гораздо труднее, она обслуживает предприятие по имени Томас Манн, она — его приводной ремень. Различается и наше положение относительно героев. Бергман впускает зрителя внутрь своего Исаака. Мы видим его сны, страхи, юность. Под профессорской оболочкой обнаруживается человек, который когда-то хотел любви и затем ужасно неудачно распорядился её отсутствием. Мы видим и человека ранящего, и человека раненого. Манн Павликовского наглухо закрыт, и режиссер беспощаднее показывает цену, которую платят за величие отца его близкие: ты можешь дать человечеству прекрасные книги и при этом оказаться отцом, которому ребёнок не хочет звонить. При этом заслуги обоих абсолютно бесспорны. Борг действительно помогал людям, Манн действительно дал миру прекрасные книги. И какой счёт важнее: общественный или семейный? И можно ли с семейного списать общественные заслуги? Боргу Бергман оставляет возможность что-то исправить, и он исправляет. У Манна возможность исправления ограничена необратимой потерей. Даже если до него наконец достучатся, вернуть того, кто так отчаянно нуждался в нём, уже нельзя. Поэтому главный вопрос «Земляничной поляны»: сможет ли человек перед смертью исправить разрушенные отношения и открыться душевной близости. А вопрос «Отечества»: может ли потеря ребенка проколоть наконец этот грандиозный нарциссический пузырь. Бергман настроен оптимистично. Павликовский — нет.

Вот, полюбуйтесь, с утра охотники поймали в Латгалии. Еще одна партия желающих получить от Европы халяву. Все незаконно границу пересекли. Батька-паскудняка забрасывает их. На самом деле, хорошее решение платить охотникам местным по 1000 евро за каждого пойманного. Тогда порядок на границе будет. Забор новый не работает, они его быстро кусачками разбирают.

Арт по пятницам. Кстати, о чуме. Это скульптура установлена в Страсбурге, в Европарламенте. Называется Оранжевая чума. Автор: датский скульптор Йенс Галчот. Мягко говоря, не шедевр пластического искусства. Зато актуальное высказывание, что сейчас ценится больше.

📌Тимура Алиева, кинокритика, объявили иноагентом. Видимо, за сотрудничество с иноагентами Republic. И за саботаж на фестивале Пилот. Тяжело в это проклятое время быть порядочным человеком. Думаю, ему сейчас будет непросто. Если хотите выразить ему поддержку, можно подписаться на его канал.

И еще насчёт европейской принципиальности. Эстония! Где самые мучительные границы! Где над русскоязычными, даже с паспортами других стран просто издеваются только на основании языковой принадлежности.

❗️За одного Зинчука-Рыбаря можно было вытащить десяток политзеков. А Европа опять всех слила — отпустила.

Так, мои маленькие любители прекрасного. Кто в Москве, помните, что искусство лечит. Осталось всего два дня, чтобы успеть сходить на потрясающую выставку в Новую Третьяковку на Крымском Валу. 11 октября она закрывается. Посмотрите на эти фотографии. Как из дерева можно достать такую щеку? Такие губы? Такое тело? Вот — корявая вздыбленная древесина, а вот уже прекрасное человеческое в стихийном движении. Удивительное сочетание лесного, языческого, природного и телесной красоты. Это как лешего с Афродитой скрестить. Наверняка вы слышали об этом скульпторе, но для тех, кто не: Степан Эрьзя (1876–1959) — выдающийся скульптор. Настоящее имя — Степан Дмитриевич Нефёдов. Псевдоним он взял в честь своего народа — эрзя, одного из двух основных народов Мордовии. Начинал в иконописных мастерских, учился в Москве, затем работал в Италии и Франции. Почти четверть века, с 1927 по 1950 год, прожил в Аргентине. Именно там нашёл свой фирменный материал: необычайно твёрдые южноамериканские породы дерева — кебрачо, альгарробо, урундай. Он создавал (вытесывал) и женские образы, и головы Толстого, Бетховена, Моисея, Сократа. В конце жизни вернулся в СССР, привезя свои работы. Большое собрание его скульптур находится в музее имени Эрьзи в Саранске, вряд ли вы доберетесь до Саранска по доброй воле, так что, давайте руки в ноги, и на выходных на выставку.