Книгижарь

То есть только за скрытую, умную и полезную. За нарушение конституции с чувством, толком и расстановкой. А то ведь откровенно нарушить норовят, негодяи! Ничего не стесняются, дурачьё и вредители!

Миленько: в "Большую книгу" теперь задним числом пропихивают пропагандистов, а в короткий список "Лицея" теперь, видимо, обязаны включать СВОшников, которые прямо сейчас убивают людей в Украине. Славное и смелое выступление Оли Скорлупкиной на Красной площади в 2022 году было последним интересным, что происходило с этой премией.

Российские пропагандистские медиа (Baza, Lenta и другие) пишут о формировании в крупных городах нового тренда — «судебного туризма». Обеспеченные домохозяйки и молодые девушки все чаще посещают открытые заседания судов ради досуга. Для них это возможность понаблюдать за чужими конфликтами в реальном времени. По словам участников, такие походы заменяют им просмотр сериалов, позволяя легально «подглядывать» за личными драмами: от скандальных разводов до криминальных сюжетов. Популярность этого «бытового вуайеризма» объясняют поиском острых эмоций без личного участия в проблемах. Babe, wake up: new theatre drama idea just dropped

100% так и было

В России начали маркировать книги о Хоттабыче, крокодиле Гене и другие произведения для детей из-за закона о пропаганде наркотиков Крупнейшие российские цифровые платформы массово маркируют известные детские книги предупреждением о наркотиках, обратила внимание «Вёрстка». Когда начнут маркировать буквари, до кого-то дойдет гениальная мысль: "А может, маркировки ничему не помогают и только добавляют бессмысленных запретов?" но будет уже поздно, мы все утонем в целлофане и в море черных чернил

«Способным женщинам, как заявила сегодня утром на страницах „Таймс“ леди Астор, не дают ходу, потому что в мужских сердцах гнездится подсознательный гитлеризм». И верно, нам не дают ходу. Сегодня ночью мы все в одинаковой мере пленники — англичане в своих самолётах, англичанки в своих спальнях. Но если англичанин отвлечётся от дела, призадумается, его могут убить; а заодно и нас. Так позвольте нам думать за него. Позвольте нам выволочь на всеобщее обозрение подсознательный гитлеризм, не дающий нам ходу. Этот гитлеризм — не что иное как склонность к агрессии, склонность порабощать и господствовать. И мы видим его воочию даже в темноте. Видим, как сияют витрины магазинов, а женщины на них глазеют: накрашенные женщины, расфуфыренные женщины, женщины с малиновыми губами и малиновыми ногтями. Они — рабыни, пытающиеся поработить других. Если мы сумеем освободиться от рабских оков, нам следует и мужчин освободить от тирании. Гитлеров плодят рабы и рабыни». (Вирджиния Вульф. Мысли о мире во время воздушного налета, 1940.)

#анонс 1 июня стартует книжный клуб с Александром Архангельским — писателем, литературоведом, ведущим. Читают «Доктора Живаго» https://click.curiosophy.live/bookngrill Несколько лет назад я был в Переделкине, в доме Пастернака. Деревянный стол, лампа, окно в сад — никогда не скажешь, что такой спокойный кабинет мог оказаться в центре культурной войны. Но вот же. Роман не пускали в советскую печать, рукопись вывезли в Италию, итальянцы напечатали — а потом в дело вступило ЦРУ. В 1958-м на Всемирной выставке в Брюсселе, в павильоне Ватикана, русские эмигранты-католики тихо раздавали советским туристам книгу в синей обложке. Многие отрывали обложку прямо на месте — так страницы было проще спрятать и провезти через границу. Через год ЦРУ напечатает уже миниатюрное издание на папиросной бумаге, помещающееся в карман. Когда Пастернаку дали Нобелевку, его заставили отказаться. Он умер через полтора года. «Живаго» — роман о человеке, которого история всё время отрывает от его жизни: от стихов, от любви, от близких, от себя. Очень знакомое чувство. С такими книгами легко потеряться в одиночку: Архангельский как раз тот самый собеседник, с которым не потеряешься. Ну и заодно покажет, почему "Живаго" — актуальная история, а не забронзовевшая классика. Записаться: https://click.curiosophy.live/bookngrill

61' Сорокин вместо Пелевина 🔄 🔴🔴🔴🔴 ⚽️ 2️⃣🆚0️⃣ 🔴

В "Спартаке" прочувствовали книжный вайб 2026-го

На юбилейную 50-ю книжную ярмарку в Буэнос-Айресе приехал Кутзее (а я не приехал хаха) и дал интересное публичное интервью – его можно послушать здесь (но как раз самого нобелевского лауреата очень плохо слышно), или почитать довольно подробный пересказ здесь. Кутзее вместе с писательницей и переводчицей Марианой Димопулос – аргентинкой, живущей в Германии – представили совместную книгу “Don de lenguas” («Дар языков»). Она родилась из рефлексии о том, что эксперимент, скажем так, с предыдущей книгой Кутзее «Поляк» провалился. Тогда, в 2022 году, Кутзее бросил вызов гегемонии английского языка: он настоял на том, чтобы новый роман вышел, в первую очередь, не на английском, а на испанском. Этот перевод как раз и готовила Мариана Димопулос. Более того, в течение восьми месяцев после публикации текста, когда Кутзее получал письма от разных мировых издательств, он настаивал, чтобы перевод на все языки делали именно с испанской версии романа, то есть чтобы ее считали за оригинал. А английскую версию он давать никому не хотел. Однако издательства все же взяли Кутзее измором, и таки получили тот самый «оригинальный оригинал». Если бы мы попросили издателей определить оригинал вслепую, то есть если бы они не знали, что книгу написал я, половина выбрала бы испанский, а другая половина — английский вариант. Эта неудача в борьбе с языком-гегемоном и разговоры о самой природе языка между Кутзее и Димопулос и привели к появлению “Don de lenguas”. Интересно, что, по словам самого Кутзее, он с каждым годом все меньше чувствует себя с английским «как дома». Поймите меня правильно, - говорит он, - я не то чтобы критикую английский язык. Я его ценю, я знаю, что я пишу на нем, ну, довольно хорошо. Я понимаю, как он устроен, как сделать фразы красивыми. Но я не называл бы мои отношения с английским любовным романом. И следствием этого является то, что мой английский очень легко переводится. У него нет глубоких культурных корней. И я не пишу стихи на английском. Я не могу представить себе, что мог бы писать стихи на английском.

Больше всего меня в немецкой Новой Национальной галерее впечатлила «Безымянная высота» 1962 года Бориса Неменского. Соцреализм обычно работает на пафос — герои, победы, коллектив. Антивоенное высказывание ему не по зубам. Но Неменский в 1962-м это сумел: двое мёртвых мальчиков на холме, русский и немец, и не разобрать, кто из них кто. За картину его тогда раскритиковали — мол, искажает смысл войны. А он просто нарисовал то, что увидел на фронте. Потому что в конечном итоге вот так и происходит: старые мужчины развязывают войны, а умирают дети.

С праздником.

Мне сегодня 33, повод рассказать про главное художественное впечатление 2025-го, а именно Clair Obscur: Expedition 33. За год она собрала больше наград, чем любая другая игра в истории, так что вы могли о ней слышать. А если нет, сейчас узнаете. Игра открывается сценой, как 32-летний Густав из города Люмьер (подозрительно похожего на Париж времен belle époque) провожает бывшую девушку, 33-летнюю Софи. Мы следуем за ними по широким османовским бульварам Люмьера, где семьи прощаются со своими родными, тоже подозрительно молодыми. Они готовятся к чему-то под названием «гоммаж» — чему-то торжественному, но грустному, ведь люди продают свои вещи, занимаются сексом в пустеющих квартирах, как в последний раз, и обнимаются под уличных музыкантов. На горизонте в это время маячит гигантский монолит, под которым в покое остается пепельноволосая великанша, которую называют Художницей. На монолите горит большая цифра 34. Когда люмьерцы выходят на пристань, Художница стирает 34, загорается 33, и все 33-летние люмьерцы исчезают в облаке розовых лепестков. Уже 67 лет каждый год Художница стирает самых старых люмьерцев, и каждый год город отправляет Экспедиции, чтобы уничтожить ее и прекратить убийства. Теперь надежды почти не осталось, и Люмьер отправляет последнюю, Экспедицию-33. Но игра западает в душу не только потому, что всем героям по 32, и они пытаются спасти мир, который трещит по швам. Посередине сюжет ломается, меняет жанр, и вот уже история про спасение мира оказывается историей про потерю — и про то, можно ли её пережить, или честнее остаться внутри придуманного мира, где её нет. Игра предельно серьёзно относится к обоим ответам и ни один не объявляет правильным. У меня есть свои соображения по поводу обоих концовок, но они потребовали бы жестких спойлеров, так что пока оставим без них. И поразительно, что такую игру сделала команда, которой вообще не должно было быть. Тут как будто все звезды сошлись. Изначально Sandfall Interactive представляла собой маленькую команду выходцев из Ubisoft, которые просто мечтали создать свою JRPG. Коллег на проект они искали буквально на реддите. Там они нашли сценаристку Дженнифер Сведберг-Йен, которая работала до этого в маркетинге и сценарии вообще не писала. Композитора Лорьена Тестара обнаружили на каком-то клер-обскурном форуме о музыке, где он делился своими работами на саундклауде. В итоге получилась игра с зубодробительно сложным, но затягивающим геймплеем, душераздирающим сюжетом и чуть ли не лучшим саундтреком, который я когда-либо слышал. В общем, если вы не боитесь, что вам покажут много красоты, а потом разобьют сердце, горячо рекомендую игру. А если боитесь — познакомьтесь с саундтреком, это лучшее, что вы сегодня услышите, поверьте https://youtu.be/LAQZfeETFbg?si=TLOzvSpQBWAcYAbY А я пойду редактировать роман для финального драфта. Потому что, хоть мир спасти и не получается, надо сделать что-то для тех, кто придет после.

Троим экс-сотрудникам издательства Popcorn Books смягчили меру пресечения. Почти год они провели под домашним арестом Информацию об этом «Медиазона» обнаружила в базе суда. Артему Вахляеву, Павлу Иванову и Дмитрию Протопопову назначили запрет определенных действия. Хоть какие-то хорошие новости.

▪️Вместе с сообщением об остановке партии книг служба распространила видео, на котором сотрудница ведомства достает из коробки несколько книг, выкладывает их на другие коробки и фотографирует сначала вместе, а затем каждую книгу по отдельности. На этом видео можно увидеть книги: 🔸Very First Questions and Answers. What's Inside Me?: A Fun Book About Body Parts for Children — книга для детей от двух до пяти лет о том, как выглядят части тела человека; 🔸The Dinosaurs Who Met Santa Claus — рождественская история о походе динозавров в магазин к Санта-Клаусу; 🔸Eggs and Chicks – книга о родительском поведении птиц 🔸Baby's Very First Big Play Book Board book — книга с вкладышами в виде зверей; 🔸My First Story Writing Book — книга, которая учит детей писать истории; 🔸Space Puzzles — книга с головоломками и и кроссвордами; 🔸First Sticker Book Easter — набор наклеек к Пасхе. Узнавать новое и придумывать истории противоречит традиционным ценностям в Российской Федерации. Понятно.

(Хотя, если совсем уж честно говорить, недостатка в мужчинах-писателях нет; есть в мужчинах-читателях, но это предмет отдельного разговора)

Раз уж зашла об этом речь, давайте вернемся к теме «новой» маскулинности в литературе, дискуссия о которой разорвала чарты Берлинской книжной ярмарки. «Новой» взял в кавычки, потому что, как и с «новой» этикой, «новой» искренностью и прочим «новым» ничего, на самом деле, в ней нового нет. Правильнее было бы говорить о токсичной маскулинности и нетоксичной. Нетоксичная маскулинность в тексте проявляется, когда: — у автора/рассказчика есть ЭМПАТИЯ, он понимает, что не пуп земли, необязательно самый умный человек в комнате и им необязательно быть — у него есть самоирония, способность посмотреть со стороны и посмеяться над собой — Нет пафоса, которым текст пытается придать себе лишней серьезности — Автор избегает широких суждений о группе людей на основе стереотипов а-ля «все фемки такие», «ну все эти бездомные», «нам, мужикам, много не надо» — Женские персонажи самостоятельны и не сводятся к функции в жизни героя-мужчины — Готовность быть уязвимым и (спасибо Грише Пророкову за эту мысль) — Честность сказать Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЖИТЬ — В нетоксичных текстах герой может быть слабым, растерянным, нелепым, и текст не торопится его за это спасать риторическими подпорками — Нет отсылок к «Тысячеликому герою» — Способность видеть других людей как людей, а не как типажи. Сергей Давыдов хотел дать этому всему емкое описание «не быть мудаком», но нюанс в том, что текст может быть нетоксичным, даже если автор мудак по жизни. И наоборот. Вот почему я говорил, что Кинг пишет в основном нетоксично, хотя мудаком бывал часто. Квир-тексты чаще оказываются нетоксичными, хотя мудаков хватает и среди писателей-геев, и женщин, и у условно прогрессивных. Поэтому «маскулинность» терминологии тоже довольна условная и вынесена в определение только потому, что у цисгетеро-мужчин эти тропы появляются чаще. Токсичные тексты тоже могут быть обаятельными, но ровно до того момента, пока вас интересует автор (Лимонов или Мисима, условно). Пока обаяние авторской позы работает, токсичность считывается как стиль; как только разочаровываешься в авторе — то же самое начинает раздражать. Но — сюрприз! — над токсичностью можно работать, развивать эмпатию и самоанализ, поэтому отменять кого-то за токсичную маскулинность в тексте не особенно продуктивно — лучше указать на ее проявления. Не-мудак учтет.

Олег Ермаков. Олег Нерицын, BABook В 2002-м девятнадцатилетний Олег Нерицын, бритоголовый пацан в адидасе, после ночного гоп-стопа в родном городе сбегает от милиции в провинциальный город N. Снимает комнату у жадной старухи, ворует автомагнитолы для местного барыги, в пьяной драке у подъезда забивает насмерть случайного парня и от нечего делать читает книжки. В то же лето знакомится с красавицей Катей — пустой девочкой, листающей «Vogue» и мечтающей о новой брендированной одежде, — и проводит с ней несколько влюбленных недель. Потом его берут менты, но не за убийство, а за магнитолы; следует срок. Спустя десять лет, уже благополучный директор компании, муж и отец, он по делам приезжает в город N — и одновременно договаривается о встрече с Катей. Заходит в тот самый подъезд, где всё стёрто ремонтом. Встречается с Катей — у нее теперь семья, несмотря на которую она лезет к Нерицыну в машину, он её отталкивает, сажает в такси и уезжает. Рамка вокруг этой повести — студент в больнице, которому умирающий Нерицын передает флешку с рукописью, а тот ее публикует, «изменив имена». Я не могу сказать, что книга совсем плохо написана, тут есть интересные сюжетные ходы, например, ситуация загнанности после убийства, сцена с раскуриванием бонга. В общем, была бы жизненная такая городская проза о нулевых, если бы автор не прятался под напыщенный стиль под девятнадцатый век. Словно вырвавшись из длительного заточения, я с радостью встряхнул затёкшие члены и со всех ног бросился прочь. Перенесённые потрясения порою окрыляют нас, и это был тот самый случай. От мысли, что я бегу по переулкам, на которых прошло моё детство, я ощутил невероятную душевную лёгкость, а осознание того, что я избежал ареста, и вовсе делало меня самым счастливым человеком на земле. Ну и прочие «затянутые пеленой тоски взоры», «пьянящие ароматы сирени», «неосязаемые паутины сладостного блаженства». И постоянные отсылки к Лермонтову и Толстому, поскольку автор все еще не уверен, что до читателя дойдет, что он пишет СЕРЬЕЗНУЮ БОЛЬШУЮ ПРОЗУ, а не всякое там. Про женские образы я вообще молчу, это что-то с реддита Men Writing Women. Расправив с грациозной естественностью плечи, она демонстрировала миру правильную осанку и некоторую отрешённость. На её аккуратном точёном лице с несколько надменным выражением не было избытка косметики, а её туалет не пестрил лишними деталями. Всего на ней было ровно столько, сколько нужно для того, чтобы быть красивой. Спасибо, обошлось без описания груди. Это можно было бы считать как пародию — мало ли таких бандюков из девяностых, которые мемуары писали — но увы: между рамочным повествованием и повестью нет никакой стилистической разницы. Студент-рассказчик из рамки и сам Нерицын говорят буквально одним голосом — а ведь между ними десять лет, разные биографии и разный социальный опыт. Если бы автор работал с пародией, он бы их развел хотя бы на уровне интонации. Но все герои разговаривают одним и тем же голосом скучающего интеллигента, женские персонажи максимально функциональны. Я уж не говорю о неотфильтрованном бытовом расизме, тоже никак не осмысленном. Да простят меня таксисты, я не до конца уверен в том, что все из них умеют читать. Мой богатый жизненный опыт сформировал в моём сознании стереотип, согласно которому представители этой профессии ненамного опережают по уровню развития южноафриканских бушменов или широко известных по анекдотам советской эпохи чукчей. Что обидно, Ермаков-то умеет придумывать сюжет, и написанное могло бы быть даже увлекательным, если бы не боязнь показаться несерьезным, постоянно педалируемое моральное превосходство рассказчиков и полное отсутствие самоиронии. Замысел-то в целом рабочий — герой возвращается за прошлым, но понимает, что возвращаться некуда — но автор слишком силился написать великое, а не написать что-то свое. #книга_по_записи

На московскую библиотеку имени Некрасова составили протокол о «пропаганде ЛГБТ» Ну да, не осталось же преступников в стране, надо только библиотеки кошмарить Коллегам поддержка максимальная

+1

Давайте немного про итоги Берлинской книжной ярмарки. 1. Ярмарка работала три дня. Я побывал на ней 2 и 3 мая, в эти дни у стендов издательств было не протолкнуться. При этом провели всего 90 мероприятий со спикерами из разных стран, в том числе теми, кто остается в России. Неслучайно берлинскую ярмарку уже сравнивают с ранним «нонфиком»; хотя 90 мероприятий против 310 на весеннем «нонфике» вроде не очень сопоставимо, но ярмарка проводится всего второй раз и (!) на ней можно говорить, не опасаясь цензуры и без соседства с зетниками. Правильным решением было сделать вход бесплатным (против 17 евро в прошлом году). Конечно, ради этого пришлось пожертвовать пространствами в модной галерее на Унтер-ден-Линден и переехать в более скромную худшколу в Пренцлауэр-Берге. Зато мероприятие привлекло людей за пределами книжной тусовки и перестало напоминать междусобойчик. 2. Порадовало присутствие издателей и гостей из России, я в последнее время сильно переживаю по поводу разрыва связи уехавших и оставшихся, и вот как будто с этой связью все неплохо. По крайней мере для небольших издателей, которые могут позволить себе представительство на ярмарке. Зато наметился другой разрыв... 3. ...а именно возрастной. Об этом уже написала Таня Bookovskи и Андрей Никитин-Перенский. Издатели, писатели и критики старше 50, среди которых много эмигрантов старых волн эмиграции, варятся в каком-то собственном соку и не очень готовы смотреть, что за окном происходит. Отсюда их постоянный разговор про Набокова, про традиции, про то, что нет какой-то особенной квир- или фем-оптики, про то, что в России — Мордор и ничего интересного там быть не может. А есть книжники возрастом младше 45, недавние эмигранты или гости города, которые делают движ-париж, открытые, некринжовые, осознают свои и чужие границы и не выпячивают свою привилегированность. Проблема в том, что два этих условных поколения очень сильно «о своем», пересекаются не очень хорошо и с трудом друг друга слышат, потому что им неинтересно друг друга слушать. Что с этим делать, непонятно. Мне показалось, что на обсуждении эмигрантских литературных изданий нам удалось немного эту связь обнаружить, но из-за раздутого пула спикеров и большой длительности мы растеряли большую часть зала и нужной отдачи разговор не получил. Про "мои" мероприятия напишу чуть позже.