Александр Фокин USSResearch

Поменьше политической трескотни

На следующей неделе еду в Саратов, куда меня пригласили на Международную книжную ярмарку-фестиваль «Волжская волна» 20 сентября у меня там сразу два события. В 12:00 представлю книгу «Сделано в СССР. Материализация нового мира», а в 14:00 вместе со Станиславом Гридасовым поговорим о советской культурной дипломатии — о спорте, международных контактах и тех способах, которыми Советский Союз пытался рассказывать о себе внешнему миру. Обе встречи пройдут на площадке «Борис Пильняк», ул. Волжская, парк «Липки». Если будете в Саратове — приходите, буду рад увидеться. Вообще советская тема в программе «Волжской волны» представлена довольно широко, поэтому собрал ещё несколько событий, на которые сам обратил внимание: 17 сентября, 14:45–15:45 — «Незримый мир Олега Табакова» 17 сентября, 19:00–20:00 — «Жизнь и необычайные приключения адмирала Арделяра Кейвса, жившего под именем Льва Кассиля» 18 сентября, 15:15–16:15 — «В родном городе легче дышится» — лекция о Константине Федине 19 сентября, 13:30–14:30 — «2 брата: Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории» 19 сентября, 16:15–17:15 — «Борис Пильняк: трагедия поволжского Штольца» 19 сентября, 16:45–17:45 — «Дефицит: Как в СССР доставали то, что невозможно было достать» Так что несколько дней в Саратове вполне можно провести, последовательно переходя от советской литературы и театра к повседневности, материальной культуре и культурной дипломатии.

На конференции Социализм в XX веке провели презентацию новой монографии «Мировая система социализма» и глобальная холодная война под редакцией Михаила Липкина. В книги сюжеты от Албании до Китая, а самая главное постановка вопроса о структуре международных связей в длинных 70-х

Когда сегодня слышишь слово Афганистан, воображение довольно быстро подсовывает человека с бородой и автоматом Калашникова, затем вспоминается афганская война, а за ней уже тянется вся привычная вереница образов последних десятилетий. Из-за этого легко забыть, что в середине XX века Афганистан довольно настойчиво пытался стать современной страной, причем деньги и технологии для этой модернизации добывал весьма рациональным способом, буквально усевшись на два стула холодной войны. В 1950-1960-е годы Кабул одновременно принимал помощь от Советского Союза и Соединенных Штатов, причем Мохаммед Дауд-хан вполне сознательно использовал соперничество Москвы и Вашингтона, добиваясь от обеих сторон новых вложений. Логика была понятной: если две сверхдержавы хотят доказать преимущества собственной модели развития, почему бы не позволить им соревноваться на афганской территории? Советский Союз особенно активно работал на севере страны, связывая Афганистан со Средней Азией. Самым известным памятником этого присутствия стал Салангский тоннель, открытый в 1964 году и позволивший провести автомобильную дорогу через Гиндукуш. В результате северные районы получили гораздо более устойчивую связь с Кабулом, а экономическая география страны начала заметно меняться под воздействием новой инфраструктуры. Американцы в это же время вкладывались в юг. Одним из крупнейших проектов стало освоение долины Гильменда, где при американском участии строились гидротехнические сооружения и возникала собственная версия модернизационной утопии. Затем Инженерный корпус армии США занялся дорогой Кабул-Кандагар, завершенной к середине 1960-х годов. Самая красивая деталь этой истории заключается в том, что американская и советская инфраструктуры постепенно начали физически соединяться. Американские дороги выходили к трассам, построенным при советском участии, и в результате две державы, соревновавшиеся за влияние, фактически совместно собирали транспортную сеть Афганистана. В Вашингтоне прекрасно знали о деятельности Москвы, советская сторона столь же внимательно следила за американскими проектами, однако уходить никто не собирался, поскольку каждый опасался оставить сопернику слишком много пространства. Получалась довольно странная модернизация: СССР и США конкурировали между собой настолько усердно, что их инфраструктурные проекты начинали работать вместе.

«Если человека корежит от творчества, значит оно имеет смысл», — говорит кандидат исторических наук Александр Фокин на открытии выставки «Природа и искусство Егора Летова» в Центре Вознесенского.

Хочу пригласить вас в Центр Вознесенского, где открываются сразу две выставки, связанные общей темой природы, искусства и советского разговора о живом мире. Первая выставка называется «Трава по пояс. Природа и искусство Егора Летова». Здесь Егор Фёдорович Летов появляется за пределами привычной роли музыканта и поэта: как художник, внимательный наблюдатель природных форм и, в каком-то смысле, экологический мыслитель. Его художественный опыт раскрывается через отношения с природой и через рецепцию психоделической культуры, где природное пространство становится зоной чистых первозданных смыслов, противопоставленных цивилизационным тупикам. Вторая выставка, «Комитет охраны авторских прав природы». Она рассказывает о цикле просветительских радиопередач и книг КОАПП, созданных для популяризации бионики, а заодно позволяет увидеть экологический поворот в позднесоветской культуре с неожиданной стороны. В центре этого сюжета оказываются животные-эксперты: председатель Кашалот вместе с Гепардом и Мартышкой защищают природные «патенты», которые человек присвоил, подсмотрев инженерные решения у живых организмов. Через эту странную и обаятельную конструкцию КОАПП объяснял бионику как науку, ищущую технические идеи в устройстве природы. Для нас было особенно интересно показать, как этот невероятно массовый проект повлиял на художественный мир Егора Фёдоровича Летова. На выставке можно будет увидеть иллюстрации Владимира Зуйкова и Эдуарда Назарова, детские рисунки Егора Летова и фанфики, выросшие вокруг КОАПП. Приходите на обе выставки. Формально их две, но по сути это один разговор, разделенный на две части: о природе как источнике образов, о советской научной фантазии и о том, как детская просветительская культура неожиданно соединяется с радикальным художественным воображением. Центр Вознесенского: Москва, Большая Ордынка, д. 46, стр. 3.

Black Sheep's star-studded virtual symposium SOCIALISM AND ITS CONCEPTS on October 2nd (Friday) @ noon EST The panel zeroes in on cultural, social, and economic aspects of life and thought under postwar Soviet socialism, which made it distinct from its Stalinist predecessor as well as its capitalist counterparts. To capture its distinct historicity, we propose to rethink such cardinal concepts and experiences of Soviet life as beauty, knowledge, inequality, and exploitation. Participants: · Sofia Guerra (Princeton University), Chair · Anna Krylova (Duke University), Socialism and Inequality · Sergei Oushakine (Princeton University), Socialism and Beauty · Alexey Golubev (University of Houston), Socialism and Knowledge · Olena Lyubchenko (York University), Socialism and Exploitation Registration

Неожиданно попалась на глаза статья в журнале «Исламские финансы», о существовании которого я, признаться, раньше вообще не знал. И там обнаружилась довольно интересная постановка вопроса, которую я бы обозначил как политэкономию религии в условиях антирелигиозной кампании. Айслу Билаловна Юнусова рассматривает Курбан-байрам в советской Башкирии с 1952 по 1966 год, сознательно оставляя в стороне привычный разговор о религиозной культуре или сохранении обрядов. Ее интересует хозяйственная сторона праздника: сколько денег собирали общины, сколько животных приносили в жертву, каким образом перераспределялись пожертвования и как вся эта экономика менялась по мере усиления государственного давления. Источником стали отчеты уполномоченного Совета по делам религиозных культов по Башкирской АССР. И здесь уже возникает своеобразная историческая ирония. Советское государство, стремившееся контролировать религиозную жизнь, само создало довольно подробную документацию, благодаря которой сегодня можно восстановить финансовую инфраструктуру Курбан-байрама. Чиновники фиксировали сборы в мечетях, подсчитывали жертвенных животных, записывали сведения о неофициальных религиозных лидерах. В результате антирелигиозный надзор оставил нам своеобразную бухгалтерию религиозной жизни. Самый интересный вывод связан с динамикой пожертвований. Автор выделяет несколько этапов, и они довольно точно накладываются на изменение государственной политики. В первой половине 1950-х годов ситуация оставалась относительно стабильной. Государство контролировало зарегистрированные общины, однако сам Курбан-байрам продолжал существовать в достаточно институционализированной форме. В Уфе действовали две зарегистрированные мечети, через которые проходили основные денежные сборы. Затем начинается хрущевская антирелигиозная кампания, и здесь возникает парадокс. Именно в годы усиления давления денежные пожертвования сначала растут. В Уфе реальный объем сборов, пересчитанный автором в сопоставимые цены 1940 года, увеличился примерно с 12,5 тысячи рублей в 1952 году до 21,8 тысячи в 1959-м. Рост составлял около 74 процентов, поэтому объяснить его одной инфляцией невозможно. При этом число жертвенных баранов сокращалось. В двух уфимских мечетях в 1952 году было зафиксировано 40 животных, к 1959 году осталось 20, а в 1960-м уже 10. Деньги, однако, некоторое время продолжали расти. Средний сбор в расчете на одного барана увеличился с 412,5 рубля в 1952 году до 1175 рублей в 1959-м. Получается любопытная картина: внешняя обрядовая сторона праздника сжимается, тогда как финансовая вовлеченность общины усиливается. Юнусова интерпретирует это как адаптационную реакцию. Сталкиваясь с возрастающим административным давлением, верующие могли компенсировать сокращение публичных форм религиозной жизни более крупными пожертвованиями. Деньги становились способом поддержать общину и подтвердить ее жизнеспособность в ситуации, когда другие формы присутствия постепенно ограничивались. После 1960 года происходит уже резкий перелом. Сборы падают, зарегистрированные формы религиозной экономики слабеют, а часть благотворительности перемещается в менее публичную сферу. И вот здесь особенно хорошо видно, почему финансовый материал дает иной ракурс на антирелигиозную кампанию. Если смотреть исключительно на количество мечетей или официальных обрядов, можно увидеть последовательное сокращение религиозной активности. Если добавить движение денег, картина становится сложнее: давление первоначально вызывает мобилизацию ресурсов, после чего уже происходит структурная перестройка самой религиозной экономики. Интересно и региональное сравнение. Для Башкирии автор предлагает модель относительно централизованной экономики праздника, связанной с зарегистрированными мечетями. В Татарской АССР заметнее кратковременные всплески и практика коллективной складчины. В Оренбуржье значительную роль играли незарегистрированные сельские общины, где пожертвования собирались через локальные сети и неформальных лидеров.

Погрузитесь в прошлое и актуальное настоящее вместе с лучшими авторскими каналами! От древней Месопотамии до эпохи 90-х, от рыцарских замков до советских архивов — каналы, где история оживает. 🎩 ЭСТЕТ — Твой путеводитель по миру культуры, который подскажет «Что посмотреть?» и «Что почитать?». Регулярные анонсы кинопремьер, новинки литературы и статьи о саморазвитии и образовании; 📼 Эпоха 90-х — Эпоха 90-х. У каждого она своя. Это не только пора минувшего детства и юности, это период становления нового поколения и нового государства. Мы покажем из чего она складывалась; 🪖 Стальной шлем – политическая история Нового и Новейшего времени. В основном, Европа и Северная Америка 🚩 USSResearch — Кандидат исторических наук на основании архивных документов и современных исследований говорит о неочевидных фактах советской истории; 🏺Smart Babylonia — история и культура древней Месопотамии и курьёзные случаи из жизни ее обитателей от учёного-востоковеда; 📊 Research and data analysis — наука о людях и AI: когнитивистика, неравенство, демография и политология по данным из ведущих научных журналов; 🇯🇵 Японская Почка Сэнсэя — Востоковедческий Канал из Токио. История и культура Восточной Азии; ⚔️ Великая война - Всё о Первой мировой войне: тактика и стратегия, великие сражения и окопный быт, первые танки и артиллерия; 🧛🏻‍♂️ Panfilov FM — когда реальность необычнее фэнтези и мифов. Канал историка, автора книг про восприятие прошлого, мифологию в искусстве и масскульте; 🛡 Записки о Средневековье — хочешь в средневековье? Заходи и узнаешь как там!; 👑 Old Russia With Masha — Удивительные люди и факты нашей истории до и после 1917 года; 🌟 Эстетика Византии — Рим и Византия: арты, искусство и классическая филология — куда ж без неё; 🇺🇲 Хижина дяди Тома — История, культура и политика США; 🗡Тамплиер — военное дело и вооружение Средневековья, Крестовые походы, Столетняя война, история европейских монархий и многое другое. 💣 Lace Wars | Историк Александр Свистунов — канал известного историка. Статьи и циклы, а также авторские переводы иностранной литературы, которая едва-ли будет издана на русском; 🎭 Античная философия — Мудрость древних философов. Отрывки из античной литературы. Поэзия, история и философия Древней Греции и Рима; 🇸🇪 Чертог Медведя — авторский канал о Швеции, викингах и путешествиях. Автор живёт в Стокгольме и делится уникальным контентом из Скандинавии и не только; 🎠 РОСТОВСКАЯ ЗЕМЛЯ — социальная антропология Глубинной России. О славянской и финно-угорской истории, культуре, искусстве и метафизике "Замкадья" — свежо, весело и без понтов; 🪬Край, где чудится — изучение финно-угорского субстрата "Золотого кольца" России в его русском прошлом и настоящем. Меря, чудь и мурома исторические и этнофутуристические; 🧠 КультКод — Гуманитарная выжимка: культура, история, философия, смыслы. Всё важное — в одном канале.

+3

Вышла книга Виталия Стадникова о спасении фабрики-кухни завода им. А. А. Масленникова в Самаре. Виталий — один из тех, кто совершил это чудо, сделав так, что разрушающаяся заброшка стала федеральным памятником, одним из символов советского авангарда, а потом и филиалом Третьяковки. А ещё не будет преувеличением сказать, что поздняя слава её создательницы Екатерины Максимовой вернула женщин в нашу картину архитектурного процесса 1920–30-х. Книга, вышедшая всего через пару месяцев после смерти Виталия, и сама становится памятником. На наш взгляд, помимо почти сказочных историй с бандитами и героями-градозащитниками, она о том, что 2010-е были временем, когда множество людей объединялись ради своей мечты и того, что им дорого. Россияне и иностранцы, градозащитники и чиновники, архитекторы и журналисты, москвичи и местные — все эти герои не противостоят друг другу, а создают бурлящую жизнь настоящего общества. Стадников всегда упоминал, что фабрика-кухня не была бы сохранена без участия Александра Хинштейна, депутата Госдумы от Самарской области («Единая Россия»). Нам повезло немного помочь Виталию чем-то вроде научного редактирования. Финальный текст мы увидели только сейчас, и несмотря на то, что далеко не все наши комментарии были учтены, мы не разочарованы. Этот текст навсегда останется свободным, горячим, наивным и проникновенным. По иронии, похожим на советский конструктивизм, фабрику-кухню и её проект реставрации, которым в книге достаётся от автора за то, что они не полностью и не очень качественно осуществлены. Более чем достаточно причин, чтобы эта книга была слишком большим вызовом для рецензии. Тем не менее, попробуем в этот формат, раз уж. Книга состоит из двух частей: в первой автор рассуждает о конструктивизме вообще и месте в нём фабрики-кухни, а также о фигуре Максимовой. Это краткое и пристрастное резюме, запечатлевшее либеральный канон описания авангарда 2010-х: романтическое восхищение, акцент на интернациональности и связях с Западом, лишающая всех субъектности советская власть и т. п. Любопытный миф сформировался вокруг Екатерины Максимовой, вероятно, в ходе градозащитной кампании, совпавшей по времени с изучением её биографии. Она описывается (по нашему мнению, без достаточных биографических оснований) как личность, соединявшая в себе православие, наследие традиционной России и революционные модернистские идеи. Фабрики же кухни интерпретируются как панацея от голода (здесь, уж если и увязывать, логичнее, напротив, вписать их в программу коллективизации и уничтожения мелких производителей). Главное достоинство книги — вторая часть, рассказ обо всех перипетиях возрождения фабрики-кухни. Стадников пишет, что его мотивация — «изложить всё без прикрас..., от первого лица», рассказав о самом интересном — «разрыве между результатами и ожиданиями, заложенными смыслами и тем, что считывает нынешний посетитель здания». Похоже, что настоящий жанр книги — автобиография современного архитектора и одновременно — градозащитного движения. Авторский текст сопровождается огромным архивом личных фотографий, проектной графики, плакатов, которые рассказывают параллельную невероятно красочную историю борьбы за памятник. Странная картинка на обложке — скульптура самого Стадникова «Сварочные работы. Монтаж радиаторов отопления. Блок Б. Второй этаж». Многие изображения, правда, даны в очень плохом качестве. Любой, кто много общался с архитекторами, знает, как они любят красивые байки и самомифологизацию. С разницей лишь в том, что тут у нас настоящий, без оговорок, герой и 15-летняя эпопея со счастливым и одновременно трагическим концом. Что сообщает этому простому тексту невероятное эмоциональное напряжение, когда самые случайные слова начинают звенеть, дыхание сбивается и наворачиваются слёзы. 📖 Стадников В. От сарая к шедевру. История создания, спасения и реставрации Фабрики-кухни в форме серпа и молота. Екатеринбург: TATLIN, 2026. 180 с. Заказать здесь, стоит 1800 р.

В лекции Валерия Шубинского встретил интересное наблюдение: создание стиха Олега Григорьева предвещает появление знаменитых садистских стишков, которые, думаю, вы все слышали. А стих у Григорьева, который был известен как детский поэт, действительно оригинальный. Я спросил электрика Петрова: — Для чего ты намотал на шею провод? Петров мне ничего не отвечает, висит и только ботами качает.

+4

Культурное воскресенье Сходил на открытие выставки «Хлеб» в Центре «Зотов». Решение кажется настолько прямым, что именно поэтому работает: делать выставку о хлебе в здании бывшего хлебозавода значит сразу дать теме материальную опору. Основной материал выставки связан с XX веком, прежде всего с 1920-ми и 1930-ми годами. Это вполне понятно: у Центра «Зотов» есть собственный фокус на авангарде, производственной культуре и советском модернистском воображении. Да и если уходить в XV-XVII века, разговор о хлебе пришлось бы вести уже через археологию, хозяйственные документы и редкие визуальные источники, что для такой выставки было бы гораздо более сложной задачей. У любой тематической выставки есть своя сильная сторона и своя ловушка. Сильная сторона в том, что одна тема позволяет соединить разные сюжеты и показать хлеб через экономику, художественный язык, быт и политическую символику. Ловушка возникает тогда, когда эта широта начинает распадаться на набор красивых фрагментов, а зрителю не хватает маршрута. Здесь таким маршрутом стала идея путешествия хлеба, почти его одиссеи. Причем у этой одиссеи есть главный герой, Колобок. При этом у меня к выставке возникло несколько вопросов. Главной фигурой умолчания, как мне показалось, стали коллективизация, репрессии и война. Понять это решение можно: выставка явно выбирает мягкий разговор о хлебе. Мне местами не хватило более плотного социального и экономического контекста. В описаниях экспонатов этот контекст присутствует, однако многим посетителям, думаю, помогла бы более широкая историческая рамка. Хлеб в советском XX веке был не просто повседневным продуктом. Еще один вопрос связан с общей логикой выставки. В ней, как мне показалось, читается идея растущей роли хлеба в российском обществе XX века. Но здесь я бы поспорил. Чем ближе к концу века, тем меньше хлеб, на мой взгляд, определял структуру питания и повседневного потребления. Он сохранял символическое значение, оставался знаком дома и труда, но постепенно терял прежнюю центральность в рационе. В любом случае сама выставка получилась содержательной и удачно встроенной в пространство «Зотова».

Начал смотреть новую экранизацию "Трудно быть богом" и на первых минутах у меня сразу возник вопрос. В кадре форма с российским триколором. То есть в XXII веке сохраниться и разделение по странам и политическая система? При этом базово у Стругацких мир Полудня всепланитарная коммунистическая система. Но теперь, видимо даже в фантастике никакого коммунизма не предвидится

Выступление Надежды Крупской 1919 год Мы привыкли думать о Надежде Крупской как о спутнице Ленина или организаторе советской педагогики. Но вот в 1919 году по Волге отправился агитпороход "Красная звезда". Политическим комиссаром на пароходе был Вячеслав Молотов, представителем Народного комиссариата просвещения была Надежда Крупская. Также в состав агитгруппы входили хорошо подготовленные инструкторы, к примеру, два певца, три драматических артиста и трое музыкантов. Всего агиткоманда состояла из 120 человек. Из воспоминаний о встрече парахода «Пусть ваша «Красна Звезда» светит нам ярче, чем волхвам Вифлеемская». <…> Особенно трогательны были манифестации детей из детских домов, школ и приютов: <…> дети несли в руках разноцветные флажки и маленькие плакаты, на которых красовались придуманные ими надписи, вроде: “Советская власть – наша мама”».

У нас довольно устойчиво закрепилось представление о позднем сталинизме как о времени максимально плотном и душном, когда после войны пространство возможного снова начало стремительно сжиматься. Возвращается жесткий идеологический контроль, сворачиваются многие послабления военного времени, усиливается давление на частную инициативу. Все это справедливо. Но чем больше читаешь источники, тем сильнее видно, что даже внутри такой системы возникали ситуации, которые неожиданно подталкивали людей к активности, заставляли публично формулировать собственные интересы и постепенно развивали то, что сегодня мы назвали бы субъектностью. Очень хороший пример дает статья Наталии Лаас о покупательских конференциях в послевоенной Москве. С марта 1947 года московские власти начали проводить в магазинах специальные собрания покупателей. Формально задача была вполне хозяйственной: директор отчитывался о работе, затем присутствующие обсуждали ассортимент, качество товаров и работу персонала. За первые три месяца такие конференции прошли в шестнадцати продовольственных магазинах двенадцати районов Москвы, собрав более 1900 человек. Позднее практика стала массовой. Особенно активно этим пространством пользовались женщины. Именно они чаще ходили по магазинам, знали продавцов, понимали, где недовешивают, где исчезает мука, а где после очередного снижения цен невозможно купить дешевые макароны. Повседневный опыт, который обычно остается невидимым и воспринимается как часть домашней рутины, внезапно превращался в публично признанное знание. В 1952 году, например, на конференции в Сокольниках женщины обсуждали обвинения против продавщицы Масловой, которую подозревали в обвесе покупателей. Одна участница рассказывала, что Маслова якобы прятала на весах пятидесятиграммовый кусок сыра, когда взвешивала масло. Другая пыталась ее защитить. После этого третья женщина фактически провела проверку легитимности свидетельницы, заявив, что та вообще не живет в районе, редко ходит в этот магазин и связана родственными отношениями с продавцами. Для присутствующих право говорить определялось уже не формальной должностью, а знанием локального сообщества. И здесь магазин начинает работать как странный аналог районного общественного форума. Женщины говорили о пьянстве и незаконной продаже водки. Обсуждали, как продавцы обращаются с детьми, стариками и людьми с инвалидностью. Защищали работниц магазина от грубого начальства. В одном случае участники конференции добились увольнения директора, который публично унижал сотрудников и однажды ударил продавщицу. В другом женщины требовали прекратить торговлю алкоголем возле школы, потому что дети постоянно сталкивались с пьяными покупателями и слышали ругань. При этом сами участницы вполне отчетливо осознавали ценность возникшего пространства. Одна женщина в 1951 году говорила, что впервые пришла на подобное собрание и была растрогана тем, что мнение покупателей вообще учитывают. Две другие участницы называли конференции «ростками подлинно социалистического быта», поскольку здесь покупатели и работники магазина могли разговаривать почти как равные. Для меня здесь особенно интересна сама механика появления субъектности. Государство создавало институт ради контроля над торговлей и получения информации о спросе. Женщины, войдя в этот институт, постепенно расширяли его повестку и превращали бытовую компетентность в право говорить от имени семьи, дома или района. Человек, который вчера оставался просто покупателем в очереди, сегодня уже публично объяснял чиновнику, почему магазин работает плохо и что именно требуется изменить. Кроме того, локальная солидарность часто имела неприятную оборотную сторону. Постоянные покупатели противопоставляли себя приезжим из Подмосковья, которых обвиняли в том, что они скупают дешевые товары. Иногда участники даже требовали продавать дефицит вечером, чтобы приезжие не успевали его купить днем. Субъектность здесь рождалась вместе с попыткой провести границу между «своими» и «чужими».

Не хотел продолжать эту тему, однако информационные волны продолжают раскачивать лодку, заставляя снова вернуться к вопросу, который лично меня раздражает сильнее многих фактических ошибок. Я плохо переношу сектантство в его худшем варианте, когда вокруг публичной фигуры возникает круг верных, заранее готовых защищать своего кумира от любой критики, воспринимая сомнение в его правоте как покушение на собственную идентичность. Достаточно вспомнить случай Маэстро, где странным образом соединились наполеоновский пафос, попытки выйти в пространство оперного пения и медленные прогулки на природе. При всей эксцентричности этого набора вокруг него возникла армия непримиримых сторонников, защищавших фигуру наставника с такой страстью, будто речь шла не о публичном человеке, а о священном центре собственной картины мира. Похожий механизм давно заметен у сторонников Анатолия Фоменко и Глеба Носовского, которые выступали под лозунгом борьбы за «историческую правду», одновременно выстраивая вокруг «Новой хронологии» закрытую систему доверия, где академическая критика заранее объявлялась частью заговора. Сейчас, как мне кажется, сходные группы начинают формироваться уже вокруг популяризаторов. Возникают интеллектуальные ультрас, для которых главный аргумент сводится к простой формуле: мы слушали своего человека, продолжаем слушать и менять отношение не собираемся. Проверка источников здесь отступает перед эмоциональной лояльностью, а разговор о качестве работы мгновенно превращается в разговор о верности. Парадокс особенно заметен потому, что подобные сообщества складываются вокруг людей, занятых просвещением. По идее, именно они должны показывать сложность мира, объяснять цену ошибки, приучать аудиторию к осторожности и учить подозревать слишком удобные ответы. Однако вместо критического взгляда довольно часто появляется конфликт остроконечников с тупоконечниками. В результате просвещение начинает воспроизводить формы, против которых оно вроде бы должно работать. Раздражает режим непогрешимости, возникающий вокруг публичного интеллектуала, когда любая критика воспринимается как моральное преступление против сообщества. В этот момент разговор о знании заканчивается, уступая место борьбе за кумира, а критическое мышление, ради которого вроде бы все начиналось, превращается в декоративную вывеску.

Наткнулся на странную историю, причем неприятную именно для историка. Речь о книге «Жаклин Кеннеди. Жизнь, рассказанная ею самой», выпущенной издательством «Яуза» в 2014 году . В одном из постов я цитировал оттуда фрагмент о том, как Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис якобы воспринимала Нину Петровну Хрущеву. Сюжет выглядел замечательно: американская икона стиля смотрит на супругу Никиты Сергеевича Хрущева без привычного высокомерия, замечая в ней вкус, достоинство и спокойную элегантность. Когда мне понадобилась точная ссылка, я стал искать английский оригинал и обнаружил главное: книги Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис с таким названием либо с близкой композицией в англоязычном корпусе, судя по доступным библиографическим данным, нет. Весной и летом 1964 года, спустя несколько месяцев после убийства Джона Фицджеральда Кеннеди, она дала семь устных интервью Артуру Мейеру Шлезингеру-младшему. Эти записи готовились для проекта устной истории, затем по ее воле оставались закрытыми сорок семь лет и были опубликованы в 2011 году под названием Jacqueline Kennedy: Historic Conversations on Life with John F. Kennedy. Перед нами записанные интервью, подготовленные к публикации спустя десятилетия. Они не являются автобиографией, написанной Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис от первого лица. При этом было бы неточно утверждать, будто она вообще никогда не выпускала книг под своим именем. Вместе с сестрой Кэролайн Ли Бувье, позднее известной как Ли Радзивилл, она подготовила One Special Summer: иллюстрированный дневник европейского путешествия 1951 года, первоначально созданный сестрами как семейный альбом для матери. Но эта книга относится к иной сфере памяти. Она связана с молодостью, путешествием и семейным письмом, не затрагивая политическую биографию Белого дома. Что же тогда происходит с русским изданием? Похоже, неизвестный автор взял биографию Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис, фрагменты ее интервью и популярные представления о ней, собрав из этого повествование от первого лица. Сам по себе жанр беллетризованной биографии может существовать, если читателю сразу объяснили правила игры. Здесь возникает другая проблема: на обложке автором указана сама Жаклин Кеннеди, и это создает впечатление подлинного свидетельства. С фрагментом о Нине Петровне Хрущевой ситуация выглядит еще хуже. В опубликованных интервью Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис я не нашел близкого пассажа. Возможно, перед нами авторская фантазия. Возможно, странная компиляция из вторичных текстов. В любом случае использовать этот фрагмент как исторический источник нельзя. Если бы такая книга появилась в 2024 году, объяснение лежало бы совсем рядом: нейросеть собрала биографию, сгладила стиль и уверенно заговорила от имени Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис. Но русское издание вышло в 2014 году, задолго до нынешней паники вокруг искусственного интеллекта. Значит, книжный рынок умел производить такие подмены вручную: аккуратно, литературно, с правильной интонацией и с очень сомнительным отношением к источнику. Самое ироничное, что итог этой имитации получился почти благородным. Русскому читателю предлагали взглянуть на Нину Петровну Хрущеву внимательнее и теплее.

Увидел обложку новой книги, и название “The Last Purge” показалось интересным. Термин «Great Purge» используют для описания того, что в русскоязычной традиции называют Большим террором (период 1937–1938 годов). Получается, что название книги можно перевести как «Последний террор» или «Последняя чистка». Проблема возникает в том, что если в 1937 году массово фабриковали дела, то в случае с хлопковым делом все доказательства преступлений были налицо, и руководство республики сложно назвать невиновным. Конечно, чтобы понять логику и аргументы автора, нужно прочитать книгу, но название вызывает вопросы.

Подписчик прислал мне ссылку на любопытный пост с изображением, действие которого, судя по всему, происходит в «подвалах Лубянки»: чекисты пытают заключённых, рядом стоят несколько хорошо одетых молодых женщин, наблюдающих за происходящим. Отсюда возник вполне закономерный вопрос: могли ли сотрудники советских органов в 1920-е годы привести знакомых девушек в тюрьму, чтобы показать им пытки или даже казни? Первым здесь вспоминается знаменитый рассказ Владислава Фелициановича Ходасевича. Весной 1918 года, оказавшись на именинах у Алексея Николаевича Толстого и ухаживая за присутствовавшей там поэтессой, Сергей Александрович Есенин, согласно воспоминаниям, предложил ей весьма своеобразное развлечение: «А хотите поглядеть, как расстреливают? Я это вам через Блюмкина в одну минуту устрою». Между тем источник сообщает лишь о предложении поэта, стремившегося произвести впечатление на женщину. Само посещение тюрем посторонними людьми в 1920-е годы никакой фантастикой не было. В декабре 1924 года Бутырскую тюрьму посетила британская профсоюзная делегация во главе с Альбертом Артуром Перселлом. Еще показательнее история Лефортовского изолятора. В 1926–1927 годах его регулярно посещали иностранные делегации, советские экскурсанты и отдельные лица. Сохранилась даже книга отзывов посетителей, осматривавших камеры, мастерские и другие помещения. Отдельный случай связан с Екатериной Павловной Пешковой, возглавлявшей деятельность по помощи политическим заключённым. 12 марта 1921 года Феликс Эдмундович Дзержинский и Генрих Григорьевич Ягода подписали удостоверение, разрешавшее Екатерине Павловне Пешковой посещать Бутырскую, Таганскую, Лефортовскую и Сокольническую тюрьмы, московские концентрационные лагеря и беседовать с заключёнными в присутствии администрации. Здесь начинается главный нюанс всей истории. Бутырская тюрьма и Лефортовский изолятор середины 1920-х годов сильно отличались по своему режиму от Внутренней тюрьмы ВЧК–ОГПУ на Лубянке. Предписывалаисодержать там особо важных заключённых в тех случаях, когда требовалось «совершенно отрезать» человека от внешнего мира, скрыв даже место его пребывания. При таком режиме появление внутри случайных посетителей противоречило самому назначению учреждения. Однако документы, рассказывающие о повседневной жизни провинциальных органов ВЧК–ОГПУ, заставляют отказаться от представления о безукоризненной служебной дисциплине ранних чекистов. Алексей Георгиевич Тепляков приводит множество материалов партийных разбирательств, связанных с пьянством, посещением притонов, сексуальными связями и использованием служебного положения в личных целях. В 1926 году выговоры за организованное посещение притонов и кутежи с проститутками получили сразу семнадцать сотрудников Томского ОГПУ. Председатель Томской губернской ЧК Самуил Генрихович Чудновский принуждал к интимным отношениям завербованных им секретных сотрудниц, а руководитель секретного отдела Енисейского губернского отдела ГПУ Александр Сергеевич Макаров лишился должности после обвинений в использовании зависимых от него сотрудниц в сексуальных целях. Поэтому мой ответ на исходный вопрос получился бы осторожным. Документированного случая, когда сотрудник ВЧК или ОГПУ приводит постороннюю девушку во Внутреннюю тюрьму специально ради просмотра пытки или казни, я пока не нашёл. Для московской Внутренней тюрьмы на Лубянке такой поступок означал серьезное нарушение режима, поскольку само учреждение строилось вокруг максимальной изоляции заключённых. В провинциальном аппарате начала 1920-х подобный эпизод выглядит несколько более правдоподобным: сохранившиеся документы показывают, насколько далеко отдельные чекисты могли заходить, превращая служебные помещения, полномочия и зависимых от них людей в ресурс собственной частной жизни. Однако между исторической правдоподобностью и установленным фактом остается дистанция, которую источник позволяет преодолеть лишь после обнаружения конкретного свидетельства.

Сын пришел из школы и говорит отцу: Сегодня учительница рассказывала, что СССР запустил уже 287-й спутник! Отец: Не только. И промышленность, и сельское хозяйство, и всю экономику, и культуру запустили! Сын пошел в школу, рассказал учительнице, а та: Скажи отцу, что сажают не только картофель, а передачи бывают не только по радио или по телевизору..... Всех с Днем знаний!