Подписчик прислал мне ссылку на любопытный пост с изображением, действие которого, судя по всему, происходит в «подвалах Лубянки»: чекисты пытают заключённых, рядом стоят несколько хорошо одетых молодых женщин, наблюдающих за происходящим. Отсюда возник вполне закономерный вопрос: могли ли сотрудники советских органов в 1920-е годы привести знакомых девушек в тюрьму, чтобы показать им пытки или даже казни? Первым здесь вспоминается знаменитый рассказ Владислава Фелициановича Ходасевича. Весной 1918 года, оказавшись на именинах у Алексея Николаевича Толстого и ухаживая за присутствовавшей там поэтессой, Сергей Александрович Есенин, согласно воспоминаниям, предложил ей весьма своеобразное развлечение: «А хотите поглядеть, как расстреливают? Я это вам через Блюмкина в одну минуту устрою». Между тем источник сообщает лишь о предложении поэта, стремившегося произвести впечатление на женщину. Само посещение тюрем посторонними людьми в 1920-е годы никакой фантастикой не было. В декабре 1924 года Бутырскую тюрьму посетила британская профсоюзная делегация во главе с Альбертом Артуром Перселлом. Еще показательнее история Лефортовского изолятора. В 1926–1927 годах его регулярно посещали иностранные делегации, советские экскурсанты и отдельные лица. Сохранилась даже книга отзывов посетителей, осматривавших камеры, мастерские и другие помещения. Отдельный случай связан с Екатериной Павловной Пешковой, возглавлявшей деятельность по помощи политическим заключённым. 12 марта 1921 года Феликс Эдмундович Дзержинский и Генрих Григорьевич Ягода подписали удостоверение, разрешавшее Екатерине Павловне Пешковой посещать Бутырскую, Таганскую, Лефортовскую и Сокольническую тюрьмы, московские концентрационные лагеря и беседовать с заключёнными в присутствии администрации. Здесь начинается главный нюанс всей истории. Бутырская тюрьма и Лефортовский изолятор середины 1920-х годов сильно отличались по своему режиму от Внутренней тюрьмы ВЧК–ОГПУ на Лубянке. Предписывалаисодержать там особо важных заключённых в тех случаях, когда требовалось «совершенно отрезать» человека от внешнего мира, скрыв даже место его пребывания. При таком режиме появление внутри случайных посетителей противоречило самому назначению учреждения. Однако документы, рассказывающие о повседневной жизни провинциальных органов ВЧК–ОГПУ, заставляют отказаться от представления о безукоризненной служебной дисциплине ранних чекистов. Алексей Георгиевич Тепляков приводит множество материалов партийных разбирательств, связанных с пьянством, посещением притонов, сексуальными связями и использованием служебного положения в личных целях. В 1926 году выговоры за организованное посещение притонов и кутежи с проститутками получили сразу семнадцать сотрудников Томского ОГПУ. Председатель Томской губернской ЧК Самуил Генрихович Чудновский принуждал к интимным отношениям завербованных им секретных сотрудниц, а руководитель секретного отдела Енисейского губернского отдела ГПУ Александр Сергеевич Макаров лишился должности после обвинений в использовании зависимых от него сотрудниц в сексуальных целях. Поэтому мой ответ на исходный вопрос получился бы осторожным. Документированного случая, когда сотрудник ВЧК или ОГПУ приводит постороннюю девушку во Внутреннюю тюрьму специально ради просмотра пытки или казни, я пока не нашёл. Для московской Внутренней тюрьмы на Лубянке такой поступок означал серьезное нарушение режима, поскольку само учреждение строилось вокруг максимальной изоляции заключённых. В провинциальном аппарате начала 1920-х подобный эпизод выглядит несколько более правдоподобным: сохранившиеся документы показывают, насколько далеко отдельные чекисты могли заходить, превращая служебные помещения, полномочия и зависимых от них людей в ресурс собственной частной жизни. Однако между исторической правдоподобностью и установленным фактом остается дистанция, которую источник позволяет преодолеть лишь после обнаружения конкретного свидетельства.