Не хотел продолжать эту тему, однако информационные волны продолжают раскачивать лодку, заставляя снова вернуться к вопросу, который лично меня раздражает сильнее многих фактических ошибок. Я плохо переношу сектантство в его худшем варианте, когда вокруг публичной фигуры возникает круг верных, заранее готовых защищать своего кумира от любой критики, воспринимая сомнение в его правоте как покушение на собственную идентичность. Достаточно вспомнить случай Маэстро, где странным образом соединились наполеоновский пафос, попытки выйти в пространство оперного пения и медленные прогулки на природе. При всей эксцентричности этого набора вокруг него возникла армия непримиримых сторонников, защищавших фигуру наставника с такой страстью, будто речь шла не о публичном человеке, а о священном центре собственной картины мира. Похожий механизм давно заметен у сторонников Анатолия Фоменко и Глеба Носовского, которые выступали под лозунгом борьбы за «историческую правду», одновременно выстраивая вокруг «Новой хронологии» закрытую систему доверия, где академическая критика заранее объявлялась частью заговора. Сейчас, как мне кажется, сходные группы начинают формироваться уже вокруг популяризаторов. Возникают интеллектуальные ультрас, для которых главный аргумент сводится к простой формуле: мы слушали своего человека, продолжаем слушать и менять отношение не собираемся. Проверка источников здесь отступает перед эмоциональной лояльностью, а разговор о качестве работы мгновенно превращается в разговор о верности. Парадокс особенно заметен потому, что подобные сообщества складываются вокруг людей, занятых просвещением. По идее, именно они должны показывать сложность мира, объяснять цену ошибки, приучать аудиторию к осторожности и учить подозревать слишком удобные ответы. Однако вместо критического взгляда довольно часто появляется конфликт остроконечников с тупоконечниками. В результате просвещение начинает воспроизводить формы, против которых оно вроде бы должно работать. Раздражает режим непогрешимости, возникающий вокруг публичного интеллектуала, когда любая критика воспринимается как моральное преступление против сообщества. В этот момент разговор о знании заканчивается, уступая место борьбе за кумира, а критическое мышление, ради которого вроде бы все начиналось, превращается в декоративную вывеску.