Александр Фокин USSResearch

Сегодня отмечают День студента — или, в дореволюционной традиции, Татьянин день, приуроченный к дате основания Московского университета. В советское время эту традицию пытались переосмыслить. В 1920-е годы существовал День красного (пролетарского) студента, позже предпринимались попытки закрепить Международный день студенчества (17 ноября). Но по-настоящему устойчивой «единой» даты так и не сложилось. Зато существовало множество локальных инициатив, и они часто выглядят куда живее официальных постановлений. Вот, например, материал из Томска: в 1966 году День студента там отмечают не формальным собранием, а факельным шествием. Текст из газеты прекрасно передаёт напряжение между студенческим желанием праздника и административной логикой контроля. Факельное шествие описывается как нечто «красивое и символичное», способ почувствовать себя частью студенческого братства. Но инициативу отклоняют — ссылаясь на противопожарные нормы и знакомые плакаты «не разрешайте детям играть с огнём». Взамен предлагается традиционный «пресный вечер» с подведением итогов учебной, научной и общественной работы. И, как честно замечает автор, половина зала при этом пустует. Но группа молодежи которые маршируют по городу с факелами в 1966 года это должно было сильно.

Пару месяцев назад я скачал и начал читать книгу про маппетов в России. Думал, что, возможно, смогу найти интересные факты для поста в Telegram‑канале, но довольно быстро понял: это бесполезное занятие. В книге, вроде бы, есть некая история, но она пустая. А вот Ксения Черкаева написала отличное эссе для «Критики», а «Горький» его перевёл и опубликовал. Я сам люблю писать рецензии на книги и могу сказать, что Ксения справилась отлично — всем рекомендую прочесть. Отдельно обращу внимание на один эпизод эссе, где Ксения комментирует фрагмент описания того, как автор попала на съёмки «Спокойной ночи, малыши!». В начале проекта создания «Улицы Сезам» Лэнс Рогофф посещает съёмочную площадку программы «Спокойной ночи, малыши!». Она замечает «двух звёзд этого шоу: первая — Круша [так!], грустная, изношенная кукла‑носок из фетра, напоминающая поросёнка. Другая — это жутковатый пожилой белый мужчина, одетый в красочную шапку, какую традиционно носят мусульмане из бывших советских республик. Его наряд кажется ужасно культурно неуместным, особенно учитывая, что треть населения страны — мусульмане». Я не смогла найти исторический источник появления этого жутковатого пожилого белого мусульманина. Думаю, что в этом эпизоде фигурирует известный в 90‑е годы фокусник Амаяк Акопян.

Мы привыкли мыслить советскую урбанизацию 1930-х годов в логике прогресса: соцгорода, коммунальные комплексы, культурно-бытовое обслуживание — всё это должно было улучшать условия жизни рабочих и формировать «нового человека». Однако, как показывает Константин Бугров в книге «Соцгорода Большого Урала», на практике многие из этих новаций оборачивались для жителей не только благами, но и новой формой нагрузки. Истоки дискурса о «новой культурности» лежали в попытках прессы и партийных органов хоть как-то стабилизировать жилищно-бытовую ситуацию на новостройках. Газеты постоянно писали о протекающих крышах, отсутствии отопления и водоснабжения, нехватке мебели, грязи в бараках. Но параллельно с этим медиа решали другую задачу — интериоризацию ответственности. Проблема быта всё чаще объяснялась не только хозяйственной разрухой, но и поведением самих жителей. Если в конце 1920-х годов тот же Луначарский ещё говорил, что человек живёт в грязи, потому что «некуда деться», то к середине 1930-х баланс ответственности заметно смещается. Виноватым оказывается не только «головотяп» из горхоза, но и сам жилец, «не проникшийся культурностью». Чистая квартира инженера становится не следствием лучших условий, а моральным примером: значит, можно, если захотеть. Остальное — вопрос самодисциплины. Именно здесь, по наблюдению Бугрова, возникает парадокс соцгорода. Коммунально-бытовой комплекс, который в большевистской теории урбанизма мыслился как средство освобождения человека от бытовых забот, на практике перекладывал значительную часть этих забот на самих горожан. «Новая культурность» требовала постоянного внимания, усилий, контроля — чистоты, порядка, правильного пользования инфраструктурой. В результате общественные блага начинали работать как вторая смена. После завода следовала смена бытовая: следить за жильём, соответствовать нормативам, не выпадать из модели «культурного» поведения. Причём любая критика этой системы легко обращалась против самого жителя: если коммунальная инфраструктура не справляется, значит, она «ещё отстаёт от базиса»; если в квартире грязно — значит, виноват не город, а человек. Таким образом, соцгород оказывался встроен в жёсткую интеллектуальную конструкцию. С одной стороны, он провозглашался символом большевистского рывка и преображения «старой России». С другой — его хронические дефициты объяснялись почти теоретически: надстройка не может опережать базис. В этой логике город как бы всегда немного виноват заранее, а житель — обязан компенсировать это собственной дисциплиной. Этот сюжет важен тем, что он позволяет иначе взглянуть на советские «общественные блага». Они были не только ресурсом и привилегией, но и механизмом перераспределения ответственности. Улучшение быта не отменяло нагрузку — оно её переоформляло, превращая заботу о жизни в часть социалистического труда.

Борьбу с формализмом обычно прочно связывают со сталинским периодом и утверждением социалистического реализма как единственно допустимого художественного метода. В этом нарративе формализм — это почти всегда 1930-е годы, репрессии против художников и «окончательное наведение порядка» в искусстве. Однако подобная риторика никуда не исчезла и после смерти Сталина. Показательный пример — критика журнала «Декоративное искусство» в 1960 году на уровне ЦК КПСС. В одном из документов журналу ставится в вину чрезмерное увлечение «модернистскими тенденциями» и «западными направлениями» в оформительском и прикладном искусстве. Причём критикуется не столько содержание публикаций, сколько само визуальное оформление журнала, прежде всего обложки. Особое раздражение вызывает третий номер: на обложке изображены руки женщин, которые, по замыслу художника, должны символизировать союз работницы, крестьянки и женщины умственного труда. Однако проверяющий фиксирует, что все три руки нарисованы одинаково — «холёными, с длинными ногтями». В результате, по мнению автора критики, форма начинает доминировать над содержанием, а изображение теряет смысл и превращается в «декоративное пятно». Ещё более жёсткая оценка даётся обложке девятого номера того же года: яркие пятна зелёной, жёлтой и чёрной краски объявляются бессмысленными и формалистическими. Сам факт отсутствия очевидного «сюжета» или легко считываемого идеологического послания становится основанием для обвинений. Что здесь важно? Во-первых, мы видим, что язык борьбы с формализмом активно воспроизводится уже в 1960 году, в условиях, которые принято считать «оттепелью». Формализм по-прежнему понимается как опасность, как подмена идей формы, как заимствование «чуждых» художественных решений. Во-вторых, особенно интересно сравнение с сегодняшним взглядом. Из современной перспективы подобные обложки скорее выглядят типично советскими: декоративность, обобщённые формы, яркая цветовая палитра. Во второй обложке многие сегодня без труда увидели бы, например, отсылки к сельскохозяйственной тематике — вплоть до вполне узнаваемой кукурузы. И уж точно вряд ли стали бы анализировать степень «холёности» рук или длину ногтей как идеологически значимый признак. Этот эпизод хорошо показывает, что борьба с формализмом была не столько стилистическим спором, сколько инструментом нормативного контроля. Опасным считалось не конкретное направление или приём, а любая форма визуальной автономии, любое изображение, которое нельзя однозначно и без усилий «прочитать» в нужном идеологическом ключе. И в этом смысле формализм — это не стиль, а диагноз, который можно было поставить практически чему угодно.

«Байкальский целлюлозник» и единицы наблюдения за невесёлым Саша Фокин сделал пост об алкоголизме в позднем СССР. Захотелось посмотреть на ситуацию "in situ", используя свой метод. Я пишу диссертацию о советской экологической экспертизе, которая родилась на Байкале. И одной из "сторон" спора о чистой воде является БЦБК он же Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат. При комбинате издавалась газета со звучным и понятным названием. Репортажи, новости завода, поздравления, объявления. Издавалось это чудо еженедельно с 1977 по 2004 гг. Иногда бывали пропуски, в среднем 50 выпусков за год, 27 лет, итого 1350 выпусков. Запустил программу, искал "курьёз", "случай", "смешное" и тд. Внимание, рубрика "заводской анекдот", сюжеты поданы редакторами газеты с юмористическим подтекстом. 1. Репортаж о работе медсестры. Подвыпившие приятели заспорили, горит ли одеколон, и один из них произвел "эксперимент" на собственном теле: вылил на себя флакон одеколона "Осень" и поджег, получив сильный ожог, после чего был доставлен в больницу: Запомнился ей [медсестре] один случай. На освещенной светом веранде больницы появился полуголый мужчина, придерживаемый другим, идущим сзади. «Что-то случилось!» метнулась она к крючку. У больного сильный ожог <...>. Анна Никандровна обколола больные места новокаином. Через некоторое время повторила процедуру. К утру больной спокойно заснул. Не потребовалось отправлять его в районную больницу. Впервые Анна Никандровна, тогда еще Аня, возвращалась с дежурства счастливая. "Байкальский целлюлозник. 1977. 9 дек. № 48" 2. Есть и ирония. Юмореска в виде репортажа о футбольном матче между командами "Зверобой" и "Спотыкач", где все игроки, судьи и комментатор имели забавные имена, связанные с алкоголем: Мяч у нападающего «Зверобоя» Солнцедара Тминных, он обносит двух защитников... ай-я-яй.. вот уж не везет спиртсменам «Спотыкача». тот выходит один на один с вратарем и хладнокровно посылает мяч в левый верхний угол. Гол! Однако судья Женсоветов показывает, что нападающий Настойкин был в невменя- емом... простите... вне игры. Гол не засчитывается. Игроки команды «Зверобой» все как один подскочили к главному судье Вытрезвилову. Они доказывают, спорят. Тминных пасует Настойкину, У ворот Опохмеля Пропойцева свалка. Игра остановлена. Сёйчас последует удаление. Так и есть. Настойкин, Самогон Пропойцев оштрафованы на 10 рублей. остальных удаляют на 10 суток. Звучит сигнальная сирена. Матч окончен. На этом мы заканчиваем наш репортаж со стадиона «Агдам». Рубин Потвейнов, Коньяк Выпивохин и Опохмел Пропойцев. Вел репортаж Ликер Перцовкин. "Юмореска // Байкальский целлюлозник. 1977. 18 мар. № 11" Какой-то иной юмор. Увидев бы такие "смешочки", например, в тг-канале, я бы призадумался. На поиск и создание ен ушло минут 10. Обращайтесь!

21 января 1924 года скончался Владимир Ильич Ленин — основатель Советского государства. Это произошло в подмосковной усадьбе Горки; ему было 53 года. Прошёл век, но в 2026 году многие ленинские идеи по-прежнему вызывают споры и требуют вдумчивого прочтения. Понять Ленина можно по-разному: либо через Полное собрание сочинений, либо — для начала — через книгу "Ленин" Льва Данилкина (лично мне прежнее название — «Пантократор солнечных пылинок» — нравилось больше), переиздание которой вышло в Альпина нон-фикшн. Сильная сторона этой книги в том, что автор не ограничивается пересказом биографии: он последовательно разбирает ленинские идеи, показывает их контексты, источники и внутреннюю логику — без апологии и без карикатуры. Условия простые: нажмите кнопку «Участвовать». 22 января мы определим победителя, который получит экземпляр «Ленина» Данилкина (доставка по РФ) Участников: 223 Призовых мест: 1 Дата розыгрыша: 12:00, 22.01.2026 MSK (завершён) Победители розыгрыша: 1. Dmitry Astashkin - 4quats

Продолжаю читать исследования Борис Грушин, и вот ещё одно важное подтверждение моего тезиса: советские антиалкогольные кампании — включая горбачёвскую — не были чьей-то произвольной выдумкой или исключительно инициативой Егора Лигачёва и партийного руководства. Они опирались на устойчивое и массовое недовольство населения. Опросы показывают, что уже в 1970-е годы степень алкоголизации общества была настолько высокой, что проблема ни для кого не была секретом. Её видели, о ней знали, её обсуждали. Каждый житель Советского Союза в той или иной форме с этим сталкивался — в семье, на работе, в быту. В этом смысле позднесоветская антиалкогольная повестка возникла не на пустом месте, а отражала вполне реальное общественное напряжение. Любопытная деталь: самый низкий процент тех, кто считал пьянство серьёзной проблемой, фиксировался в сельской местности. Это хорошо укладывается в более широкий контекст — там, где алкоголь был встроен в повседневные практики и социальные ритуалы, он воспринимался как нечто «нормальное», а не как отклонение. Но при всём этом возникает парадокс. Несмотря на почти общее согласие в том, что пьянство — проблема, очень небольшое число людей выступало за решительные меры борьбы с ним. То есть люди видели, что общество спивается, но при этом не были готовы поддерживать жёсткие ограничения и вмешательство государства. Судя по всему, существовало ожидание, что всё как-то «само рассосётся» — без запретов, кампаний и резких шагов. Именно это противоречие — между осознанием проблемы и нежеланием принимать непопулярные меры — многое объясняет в том, как антиалкогольная кампания была воспринята в середине 1980-х годов и почему она вызвала столь болезненную реакцию.

Готовя одну из статей, я перечитал книгу одного из родоначальников отечественной социологии — Борис Грушин, в которой он обобщает опыт исследований общественного мнения в брежневский период. И некоторые результаты этих опросов, честно говоря, по-прежнему заставляют задуматься. Если посмотреть на данные, то лучшей страной в глазах советских граждан в тот период оказывалась Чехословакия. Это видно не по одному показателю: в ряде таблиц (в статье я привожу две, но и в других ситуация схожая) именно Чехословакия стабильно выходит на первое место. Разумеется, здесь напрашивается очевидное объяснение — роль советской пропаганды. В логике официального дискурса подлинная демократия возможна только при социализме, поэтому капиталистические страны априори получали более низкие оценки. Но всё становится интереснее, если обратить внимание на другой момент: даже по уровню жизни Чехословакия в восприятии советских граждан выглядела предпочтительнее, чем США или Япония. И вот здесь возникает пространство для интерпретаций. Возможно, именно в Чехословакии советские респонденты видели образец «социализма с человеческим лицом» — более мягкого, более комфортного, менее репрессивного. А возможно, срабатывал и куда более приземлённый фактор — ассоциация с изобилием, аккуратностью, «полной продуктовой корзиной», которую легче было вообразить у ближайшего социалистического соседа, чем у далёкого капиталистического мира. Так или иначе, эти опросы хорошо показывают, что представления советских людей о «лучшем устройстве жизни» были гораздо сложнее и тоньше, чем это принято описывать через простую схему «пропаганда — вера — лояльность».

Друзья, спасибо вам большое за такой отклик! В розыгрыше приняли участие больше 800 человек, и это, честно говоря, очень приятно. Мы уже определили трёх победителей — с ними свяжется редакция Новое литературное обозрение и вышлет экземпляры книг. Я увидел, что формат вам зашёл, поэтому буду делать такие активности чаще. Планирую разыгрывать не только свои книги, но и книги других авторов — хороших, важных, достойных внимания. Спасибо, что вы здесь и что читаете. Это действительно мотивирует продолжать и постараюсь сделать еще более приятным для вас!

Если мы услышим о политическом заключённом, осуждённом в СССР за распространение литературы, то, скорее всего, подумаем о людях, близких к диссидентским кругам — «Хронике текущих событий», фигурах вроде Солженицына. Вряд ли кому-то сразу придёт в голову, что можно было получить срок за документ с названием «Обращение. Товарищи делегаты 26 съезда КПСС! Граждане СССР всех поколений» — причём не в 1933-м, а в 1983 году. На первый взгляд биография В. Г. Коновалова выглядит если не образцовой, то вполне достойной и «правильной»: участник войны, пенсионер Вооружённых сил СССР, сторож водной станции, город Краснодар. Казалось бы, живи спокойно — выполняй свои обязанности, рассказывай пионерам о подвиге советского народа. Но при этом человек, несмотря на лишь среднее образование, был чрезвычайно активен интеллектуально и политически. Он писал тексты — много текстов — и рассылал их по почте. В общей сложности Коновалов отправил около 300 писем с фотокопиями своих сочинений в партийные и советские органы, редакции газет и журналов, на предприятия, в учреждения и частным лицам. Принципиально важно, что в этих письмах он не выступал против марксизма-ленинизма. Напротив, Коновалов считал, что Советский Союз отошёл от подлинных социалистических принципов и что к ним необходимо вернуться. То есть возникает парадоксальная ситуация: человек последовательно выступает за советский строй, но именно советский строй квалифицирует его тексты как антисоветские. Разумеется, существуют журналистские и академические работы о так называемых «левых диссидентах». Однако вот этот пласт — то, что условно можно назвать народным социализмом, — изучен значительно хуже. А между тем это чрезвычайно самобытный взгляд на левую идею: местами наивный, неровный, противоречивый, но именно поэтому — живой. И архивы в этом смысле показывают, что позднесоветское инакомыслие было куда более разнообразным, чем привычная нам бинарная схема «диссиденты — власть».

РОЗЫГРЫШ Коллективная монография «Сделано в СССР. Материализация нового мира» под редакцией Александра Фокина — это разговор о Советском Союзе через вещи, объекты и инфраструктуры. Авторы предлагают посмотреть на Советский Союз через призму вещей и инфраструктур — не как на нейтральный фон, а как на активных участников исторического процесса. Материальные объекты связывали государственные проекты с повседневными практиками, превращая абстрактные идеи в осязаемый опыт. Электросети и планы тотальной электрификации, избирательные процедуры, культурные индустрии, детский мир, любительские игры и дизайн массовых товаров — все это формировало плотную ткань производства, обращения и использования вещей. В этой материальной среде воспроизводился сам порядок советской жизни: способы действия, горизонты воображаемого и социальные отношения. Хотите узнать больше? Издательство НЛО и USSResearch разыгрывают три экземпляра книги «Сделано в СССР. Материализация нового мира». Условия участия: Подписаться на каналы @nlobooks и @USSResearch Нажать кнопку Участвовать внизу поста Трёх победителей выберем случайным образом 19 января Участников: 809 Призовых мест: 3 Дата розыгрыша: 12:00, 19.01.2026 MSK (завершён) Победители розыгрыша: 1. Anna Oktyabrskaya - 4q5j0m 2. Jorgen Weltmann - 4q6plm 3. Tatiana - 4q78k2

Шесть лет назад я запустил этот Telegram-канал — и тогда, честно говоря, не был уверен, что советская история окажется кому-то по-настоящему интересной. Оказалось, что интерес есть, и довольно устойчивый: сейчас канал читают уже больше 10 000 человек. Спасибо вам за это. Мне правда важно то, что происходит здесь вокруг: вы пишете в личные сообщения, спорите, критикуете, поддерживаете, уточняете детали. Для меня это не просто «аудитория», а живой разговор — и я это очень ценю. В честь дня рождения канала я решил впервые за всё время устроить розыгрыш, причём совместно с издательством Новое литературное обозрение. Мы разыграем три экземпляра книги «Сделано в СССР», которые буквально только что вышли из типографии (я сам, признаюсь, ещё не успел подержать их в руках).

22 января в 19:00 в лектории «Пиотровского» пройдет презентация книг «Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа» и «Сделано в СССР. Материализация нового мира». Как и почему береза превратилась в национальный символ России? Почему Сергей Есенин выбрал воспевать именно это дерево? Как образ березы менялся на протяжении истории? Каждый из пятнадцати очерков книги Игоря и Натальи Нарских посвящен конкретному сюжету культурной истории главного русского дерева — от старинных крестьянских песен и поэтизации березы в XIX веке до танцевального ансамбля и валютных магазинов в СССР. Обращаясь в своей работе к научным, публицистическим, фольклорным и поэтическим текстам, документам, песням, картинам и фильмам, исследователи приходят к выводу, что последовательная «национализация» березы началась лишь во второй половине XX века. На встрече мы также представим только что вышедшую новинку серии «Культура повседневности» — «Сделано в СССР. Материализация нового мира» под редакцией Александра Фокина. В презентации примут участие: Игорь Нарский — историк, профессор Пермского университета; Наталья Нарская — социолог, доцент Южно-Уральского государственного университета; Александр Фокин — историк, старший научный сотрудник Центра прикладной истории РАНХиГС, научный сотрудник Лаборатории визуальной истории НИУ ВШЭ, автор телеграм-канала USSResearch. Вход свободный, по регистрации.

+4

Политически советская эпоха давно завершилась, но инфраструктурно мы по-прежнему во многом живём в её пространстве. Дома, кварталы, ансамбли, общественные здания продолжают определять наш повседневный опыт — и в этом смысле архитектура остаётся одним из главных мостов между советским прошлым и настоящим. Именно поэтому для тех, кто интересуется архитектурой и дизайном, хочу порекомендовать действительно хороший канал — Russian Architecture. Здесь советская архитектура показана не как музейный экспонат, а как живая среда, в которой мы продолжаем существовать. Канал ведёт Дарья. Она регулярно делится находками — от знаковых примеров советской архитектуры до менее очевидных региональных объектов, а также показывает современные проекты и практики реставрации. В результате получается цельная картина: как здания переходят из одной эпохи в другую и как с ними можно работать сегодня. Это хороший источник, чтобы научиться смотреть на город внимательнее и видеть в нём не только прошлое, но и потенциал настоящего: полюбоваться монументальными советскими мозаиками, фасадами и интерьерами общественных зданий, увидеть, как работает позднесоветский модернизм, и понять, каким образом эти объекты продолжают жить, меняться и встраиваться в современную городскую среду.

Думаю, многие, кто гулял по центру Москвы, замечали странных людей у правительственных зданий: стоят с плакатами, требуют «изменить Конституцию», «сбросить ярмо западного колониализма» и уверяют, что после распада СССР над Россией установили внешнее управление. Кто-то, возможно, даже натыкался на книги или интервью их лидера. Но меня в этой истории занимает другое: даже сама риторика про “колонию” и “антиколониальное освобождение” не такая уж оригинальная и не сугубо российская. Уже в 1991 году, на фоне распада Союза, Всемирная партия рабочих пикетировала советское консульство в Нью-Йорке с лозунгами в духе: защитить социализм от «контрреволюции» Горбачёва/Ельцина/Буша и не допустить превращения СССР в колонию США. Получается парадоксальная вещь: даже антиамериканизм, если присмотреться, оказывается завезенным из США.

Вот нравятся мне такие небольшие детали прошлого. Фотография советского маникюра 1926 года — и рука сама тянется написать: товарищи, записывайтесь на ноготочки! Снимок сделал известный фотограф Аркадий Шайхет в рамках своей серии «Руки». Это принципиально важный момент: Шайхет сознательно уходит от портрета и лица, показывая человека через работу рук. И маникюрша здесь оказывается в одном ряду с руками скульптора, кружевницы, ремесленника — как ещё одна форма труда, встроенная в мир советской повседневности. Но интересен не только авторский замысел. Сам сюжет — уход за ногтями в эпоху НЭПа — выбивается из привычных представлений о раннесоветском быте как исключительно аскетичном и «антикосметическом». Жаль, что фотография чёрно-белая и мы не можем оценить цветовую гамму ногтей, но сама процедура выглядит поразительно узнаваемо. За сто лет изменилось многое, но общий ритуал ухода за руками считывается без усилий. При этом важно помнить контекст: в СССР маникюр поощряли не как элемент украшательства или буржуазной красоты, а прежде всего как гигиеническую практику и способ ухода за руками — особенно в логике труда, санитарии и «культуры быта». Именно в этом качестве он и оказывается легитимным. Такие фотографии ценны тем, что позволяют увидеть прошлое не через лозунги и постановления, а через жесты, рутинные процедуры и телесные практики. Иногда одна пара рук говорит об эпохе больше, чем десятки программных текстов.

Поиски первого академгородка? Вероятно, Баталов в этом тексте модернизирует описываемое явление, используя хайповое в 1957 году слово «академгородок». «Академгородок на Калужском шоссе», о котором он пишет и который начали строить в середине 1930-х годов, — это нынешний комплекс зданий РАН по Ленинскому проспекту и Профсоюзной улице. Район действительно насыщен научно-исследовательскими и проектными организациями, но как самостоятельное городское поселение или его часть он никогда не воспринимался — только как метафора. Другой «академгородок на Калужском шоссе» возникнет уже в 1960–1970-е годы и получит название Троицка, а в наше время станет частью Новой Москвы. Действительно, на карте между комплексами зданий МГУ и РАН на Юго-Западе и Троицком проходит почти прямая линия. Было бы интересно представить это сплошным столичным научно-технологическим меридианом длиной в пару десятков километров. Однако на практике его не планировали, он не сложился и теперь вряд ли сложится: темпы создания новых научно-технологических комплексов в Москве не сопоставимы с золотым веком советской науки. Разве что если бы Сколково разместили не там, где оно есть, а посередине этой линии — там, где сейчас заканчивается Троицкая линия метро. Второй вопрос: можно ли считать корпус Института земного магнетизма с парой жилых домов при нём академгородком? Он действительно начал строиться в 1946 году между посёлком Троицким и деревней Красная Пахра и исторически считается первым шагом к наукограду Троицк. Однако, судя по воспоминаниям о первом директоре Н. В. Пушкове и истории архитектуры подобных комплексов, это не воспринималось как градостроительная или научно-организационная новация — в отличие от Новосибирского Академгородка. Переезд в Троицк был классической переброской старого НИИ в новое место. Географическая удалённость от Москвы объясняется спецификой геофизики и магнитометрии, требующей «чистой» от городских шумов территории. Собственно, до войны и эвакуации будущий ИЗМИРАН находился в таком же относительно удалённом от мегаполиса ленинградском Павловске. Это же объясняет фатальный для нынешнего времени недостаток юго-западной научной «хорды» — отсутствие в ближнем доступе железной дороги. По-настоящему первый академгородок в собственном смысле этого слова (до новосибирской истории) проектировался в это время архитекторами ГИПРОНИИ под руководством П. И. Доморацкого. Это был проект Пущинского научного центра, инициированного в 1956 году президентом АН СССР А. Н. Несмеяновым для ускорения комплексных биологических исследований. Однако академик М. А. Лаврентьев своим сибирским проектом через год "наступил на горло" пущинским начинаниям своего босса. Более политически перспективный (в духе хрущёвской децентрализации) Новосибирский научный центр оттянул на себя все ресурсы — строительство Пущино началось лишь в 1960-е. Более того, при проектировании Новосибирского Академгородка ГИПРОНИИ использовал пущинские наработки как черновик и отправную точку, закрепив и в градостроительном смысле термин «академгородок» за сибирским флагманом.

PS. Подписчики справедливо указали на ещё одного сильного претендента на статус первого наукограда. Речь идёт об академгородке Лаборатории № 2 АН СССР, связанном с атомным проектом. Жилые дома здесь были построены уже в 1945–1948 годах и изначально предназначались для сотрудников Лаборатории № 2 — будущего Курчатовский институт. Это был не просто набор служебного жилья, а осознанно сформированное научное пространство, где работа, быт и социальная инфраструктура были подчинены задачам крупного исследовательского центра. Академгородок Лаборатории № 2 вполне может рассматриваться как один из самых ранних — если не первый — реализованных примеров подобной модели в СССР.

Обычно считается, что первым академгородком в СССР стал новосибирский — дом Сибирского отделения Академии наук, строительство которого началось в 1958 году. В журнале «Архитектура СССР» за 1957 год мне попалось упоминание о строительстве академгородка в Подмосковье. Речь шла не о 1950–1960-х, а о планах, уходящих корнями ещё в конец 1930-х годов. На 40-м километре Калужского шоссе, вблизи посёлка Троицкий, в тот момент начали работы по возведению здания Московской геофизической обсерватории: закладывался фундамент, поднимались стены. Иными словами, речь шла не просто о проекте «на бумаге», а о начавшейся застройке научного объекта с потенциально более широкой инфраструктурной логикой. Позднее, уже в 1960-е годы, Академия наук действительно выбрала территорию в районе Красной Пахры как место для размещения академических институтов. Эта линия — размещение науки вне исторического центра Москвы, в специально организованном пространстве — явно имела более длинную предысторию, чем принято считать. Видимо на этот момент и указывает архитектор Леонид Баталов. Именно ему позже поручат проектирование научных городов Пущино и Фрязино с их НИИ-комплексами. Судя по всему, Баталов стремился выстроить для этих проектов своего рода историческую генеалогию, «перенеся» идею академгородка в довоенный период и связав послевоенные научные города с нереализованными или прерванными планами конца 1930-х годов.

+2

В современном медиапространстве чрезвычайно популярны передачи вроде «Мужское / Женское», где разбирают бытовые, зачастую скандальные истории — неверные супруги, семейные конфликты, моральные дилеммы, вынесенные на публику. Любопытно, что при работе с архивами довольно быстро понимаешь: подобных сюжетов в документах прошлого — более чем достаточно, и многие из них сегодня легко превратились бы в эпизоды телевизионных шоу. Вот один характерный пример — история о том, что важнее: любовь или должность. В ЦК поступает анонимное письмо с сообщением о том, что министр внутренних дел Латвийской ССР живёт не с законной женой, а с любовницей. Проверка подтверждает: в семье действительно конфликт, брак фактически распался. Судя по всему, министру предлагали выбор — сохранить семью и тем самым удержать должность. Однако он заявил, что возвращаться в семью не намерен. В результаты был снят с должности. Очевидно, что если эта история была известна «на местах», то она не являлась секретом и для непосредственного начальства министра. Но до тех пор, пока не появился формальный сигнал «снизу» — в виде анонимки или жалобы, — ситуацию, по всей видимости, предпочитали не трогать. Как я уже писал в канале, подобные истории нередко играли специфическую управленческую роль. Зачастую было выгодно иметь в своём окружении человека, про которого ты точно знал его уязвимые точки. На них можно было при необходимости надавить. В этом смысле министр с любовницей или хронический пьяница оказывался куда более сговорчивым и управляемым сотрудником, чем кристально чистый, безупречный в личной жизни человек. Архивы хорошо показывают: частная жизнь в подобных случаях становилась не только моральной проблемой, но и ресурсом власти и управления.