Продолжаю читать исследования Борис Грушин, и вот ещё одно важное подтверждение моего тезиса: советские антиалкогольные кампании — включая горбачёвскую — не были чьей-то произвольной выдумкой или исключительно инициативой Егора Лигачёва и партийного руководства. Они опирались на устойчивое и массовое недовольство населения. Опросы показывают, что уже в 1970-е годы степень алкоголизации общества была настолько высокой, что проблема ни для кого не была секретом. Её видели, о ней знали, её обсуждали. Каждый житель Советского Союза в той или иной форме с этим сталкивался — в семье, на работе, в быту. В этом смысле позднесоветская антиалкогольная повестка возникла не на пустом месте, а отражала вполне реальное общественное напряжение. Любопытная деталь: самый низкий процент тех, кто считал пьянство серьёзной проблемой, фиксировался в сельской местности. Это хорошо укладывается в более широкий контекст — там, где алкоголь был встроен в повседневные практики и социальные ритуалы, он воспринимался как нечто «нормальное», а не как отклонение. Но при всём этом возникает парадокс. Несмотря на почти общее согласие в том, что пьянство — проблема, очень небольшое число людей выступало за решительные меры борьбы с ним. То есть люди видели, что общество спивается, но при этом не были готовы поддерживать жёсткие ограничения и вмешательство государства. Судя по всему, существовало ожидание, что всё как-то «само рассосётся» — без запретов, кампаний и резких шагов. Именно это противоречие — между осознанием проблемы и нежеланием принимать непопулярные меры — многое объясняет в том, как антиалкогольная кампания была воспринята в середине 1980-х годов и почему она вызвала столь болезненную реакцию.