Борьбу с формализмом обычно прочно связывают со сталинским периодом и утверждением социалистического реализма как единственно допустимого художественного метода. В этом нарративе формализм — это почти всегда 1930-е годы, репрессии против художников и «окончательное наведение порядка» в искусстве. Однако подобная риторика никуда не исчезла и после смерти Сталина. Показательный пример — критика журнала «Декоративное искусство» в 1960 году на уровне ЦК КПСС. В одном из документов журналу ставится в вину чрезмерное увлечение «модернистскими тенденциями» и «западными направлениями» в оформительском и прикладном искусстве. Причём критикуется не столько содержание публикаций, сколько само визуальное оформление журнала, прежде всего обложки. Особое раздражение вызывает третий номер: на обложке изображены руки женщин, которые, по замыслу художника, должны символизировать союз работницы, крестьянки и женщины умственного труда. Однако проверяющий фиксирует, что все три руки нарисованы одинаково — «холёными, с длинными ногтями». В результате, по мнению автора критики, форма начинает доминировать над содержанием, а изображение теряет смысл и превращается в «декоративное пятно». Ещё более жёсткая оценка даётся обложке девятого номера того же года: яркие пятна зелёной, жёлтой и чёрной краски объявляются бессмысленными и формалистическими. Сам факт отсутствия очевидного «сюжета» или легко считываемого идеологического послания становится основанием для обвинений. Что здесь важно? Во-первых, мы видим, что язык борьбы с формализмом активно воспроизводится уже в 1960 году, в условиях, которые принято считать «оттепелью». Формализм по-прежнему понимается как опасность, как подмена идей формы, как заимствование «чуждых» художественных решений. Во-вторых, особенно интересно сравнение с сегодняшним взглядом. Из современной перспективы подобные обложки скорее выглядят типично советскими: декоративность, обобщённые формы, яркая цветовая палитра. Во второй обложке многие сегодня без труда увидели бы, например, отсылки к сельскохозяйственной тематике — вплоть до вполне узнаваемой кукурузы. И уж точно вряд ли стали бы анализировать степень «холёности» рук или длину ногтей как идеологически значимый признак. Этот эпизод хорошо показывает, что борьба с формализмом была не столько стилистическим спором, сколько инструментом нормативного контроля. Опасным считалось не конкретное направление или приём, а любая форма визуальной автономии, любое изображение, которое нельзя однозначно и без усилий «прочитать» в нужном идеологическом ключе. И в этом смысле формализм — это не стиль, а диагноз, который можно было поставить практически чему угодно.