Александр Фокин USSResearch

В рамках «Культурного воскресенья» посетил выставку «Образ Москвы в русском искусстве из коллекции Государственного Русского музея». Выставка оставила неоднозначное впечатление, но может рассматриваться как атракцион. Особое впечатление на меня произвела медная скульптура Нины Жилинской «Строительница» (1962 год). Работа создавалась на фоне эпохи массового жилищного строительства. Но при этом дом на заднем плане не похож на типичную панельную пятиэтажку. Однако важнее другое: автору удалось воплотить образ человека труда — не в парадном, а в подлинном, рабочем облике, «без отрыва от производства». Признаюсь, возможно, это звучит как традиционное «дедовское нытьё», но я всё чаще замечаю в социальных сетях нарратив, утверждающий: трудиться необязательно. Дескать, достаточно правильно визуализировать желания, освоить «квантовое мышление», пройти «кармические уроки» — и жизнь превратится в dolce vita. И на этом фоне — строительнца, героиня своими руками создаёт жильё, помогает людям переехать из бараков в отдельные квартиры. В этом образе — дух эпохи, когда перемены достигались не аффирмациями, а упорной работой.

Я обычно стараюсь не тратить жизнь на текущий новостной поток, но иногда он всё-таки прорывается. И в такие моменты меня накрывает почти профессиональная зависть: как жаль, что в начале XX века не было социальных сетей. Была «Искра», были прокламации и съезды, но не было телеграм-каналов, социальных сетей и бесконечных тредов, где революционеры могли бы публично ругаться, сливать переписки, обижаться, самоутверждаться и выяснять кто кого предал. Можно только вообразить, во сколько томов тогда выросли бы полные собрания сочинений. Сколько бы там было не программ и стратегий, а взаимных подколок, обид, оправданий и срочных апдейтов позиции «в связи с новыми вводными». Для историка — золотая жила: не надо реконструировать контексты, всё уже в комментариях. Правда, историкам будущего (если их, конечно, не заменят нейросети) за это придётся расплачиваться. Вместо нескольких архивных фондов — терабайты тредов, стримов, сторис и четырёхчасовых интервью, где каждый участник уверенно переписывает вчерашнюю реальность.

Продолжаем рассказ про дружеские каналы, на этот раз будут каналы на историческую тематику Новый разночинец Канал историка-марксиста, который системно работает с революционными традициями и советской историей. Здесь много полезных репостов коллег, книжных рекомендаций и собственных комментариев — это хорошая точка входа в левую историографию и политическую историю XX века. Культура неудавшегося транзита Один из лучших каналов про культурный слой перестройки и позднего СССР — кино, музыку, литературу, медиа. Мне нравится, что здесь перестройка показана не как абстрактный «крах системы», а как конкретный мир образов, текстов и практик, в которых мы до сих пор живём. Рыжий Мотэле Это один из тех каналов, где еврейская тема и левая, социалистическая оптика действительно разговаривают друг с другом, а не существуют параллельно. Автор собирает сюжеты на стыке национального и интернационального — от советской истории до кино и культурной памяти — и делает это в формате личных, часто очень точных комментариев и подборок. Soviet Orient Интеерсный канал про советскую Центральную Азию — прежде всего Кыргызстан, но и регион в целом. Здесь много локальных сюжетов, визуальных материалов, ссылок на исследования, фрагментов фильмов и текстов, которые позволяют увидеть советский проект вне московской оптики. Невыдуманные истории Это аккуратная работа с архивной микроисторией. Автор вытаскивает из дел, документов и публикаций маленькие, но очень говорящие сюжеты — про людей, ситуации, конфликты, повседневность. Ценно то, что почти всегда видно, откуда взят источник и как именно он «заземлён» в архиве. Бар Ульбрихта Это уже пространство для тех, кто любит не только историю, но и споры о методе и понятиях. Здесь читают и обсуждают книги, выкладывают тексты, разбирают аргументы и логические ловушки — от Коминтерна до ГУЛАГа и теории социализма. Канал, где история соединяется с интеллектуальной полемикой.

Не могу не процитировать ряд отзывов «Выставка оставляет большое впечатление. Особенно впечатляет труд американских рабочих, умеющих делать изумительные вещи. А вот искусство непонятно, а отдельные скульптуры просто возмутительны. Вряд ли они нравятся простым американцам… А вот автомобили сделаны здорово. Но простой и дешёвой машины мы не увидели… А жаль.» 28 июля. Е. Корнев «Я ветеран Второй мировой войны. Как хорошо воевали наши страны. Как хочется, чтобы мы так же хорошо начали дружить в мирном соревновании. От всей души хочется верить, что выставки и контакты руководителей наших стран в конце концов приведут наши страны к вечному миру и дружбе великих народов. Американцы, боритесь все за уничтожение войн навсегда. Выставка хороша.» 28 июля 1959 г. В. С. Иванников «Выставка интересная. Хороши автомобили. Радиоэлектроника представлена слабо. Жигулёвское пиво лучше, чем пепси-кола. Интересны подвесные лодочные моторы. Слабо представлена почему-то наука и изучение космоса, ведь мы считаем вашу страну передовой (после нашей). А вообще — кончайте с атомными испытаниями, ведь их вред вы почувствуете и на себе.» 30 июля 1959 г. Б. «И это Америка? Страна Эдисона и других великих изобретателей? Какой-то “ширпотреб” — кастрюли, тряпки, клозетная бумага… Это и есть американский уровень жизни? Надо бы подняться выше этого клозетного уровня! Если верить этой выставке, то понятно, почему американцы отстают со спутниками. Но мне думается, что “уровень” этой выставки — клевета на талантливый и трудолюбивый американский народ. Такая же неумная выдумка, как “неделя порабощённых стран” или мелкая провокационная выходка г-на Никсона на Даниловском рынке в Москве. Надо полагать, что организаторы выставки допустили ошибку, которую исправят на последующих выставках.» П. Корзинкин, Москва «Когда осмотришь выставку США, то просто удивительно, как “великие люди мира сего” не понимают того, что ясно всем нам — простым людям: нужно жить в дружбе и торговать, торговать, обмениваться всем лучшим в области науки, техники, искусства. Благо есть чем торговать и что показать и вам, и нам!» Гость из г. Куйбышева. 31 июля 1959 г. Инженер Д. Зинник «Выставка неплохая. Но очень интересно, что сами гиды не могут объяснить вашей живописи. Когда мы спрашиваем, что художник хотел изобразить, они не знают. Говорят, что люди до этого ещё не доросли или не доучились, чтобы понимать ваше искусство. Удивительно! Неужели можно изобретать и строить такие прекрасные машины и не понимать ваших художников. Я согласна с товарищем, который написал, что эти люди не совсем здравомыслящие.» Без подписи «Выставка колоссальная, но она во многом понятна для интеллектуального человека, а не для пассивного и наивного русского.» Литовец «Я — советский журналист, побывавший на вашей Национальной выставке, потрясён очень вашими экспонатами. Особое впечатление произвели на меня ваши автомобили, моды, картины, обувь и т. д. Очень понравился мне ваш напиток дружбы “Pepsi-Cola”. Набор джазовых инструментов — это просто шедевр. Лучшего не может быть. Да, выставка очень интересна и замечательна. Хочется выразить уверенность, что в будущем вы представите нам ещё более интересные экспонаты. Желаю вам всего хорошего в вашей жизни и работе.» С приветом. 8 августа 1959 г. «Нашей молодёжи очень нравится наша страна, где есть подлинная свобода. В вашей стране все могут не только работать, но и прекрасно проводить свой отдых. К прискорбию нашей молодёжи мы можем работать, но у нас очень мало развлечений. Танцы у нас в загоне. Нашей молодёжи очень нравится ваш танец rock and roll, но у нас ещё не разрешённый танцевать. Вашей молодёжи можно позавидовать во всех отношениях.» Максимов И. М.

Уважаемый Александр Файб справедливо задаётся вопросом: «А насколько книги отзывов — недооценённый инструмент изучения общественных настроений?» И здесь я с ним согласен на сто процентов. Потенциал этого материала явно несоразмерен тому вниманию, которое он пока получает в исследованиях. Это подтверждает исследование В статье Микела Мальякани, Елена Мадео и Паола Черкиелло рассматривают книги отзывов как инструмент диалога между музеем и посетителями, а не просто как формальный элемент обратной связи. Авторы исходят из современной музеологической установки, согласно которой посетитель — не пассивный «слушатель», а активный участник музейного процесса. Основной вывод статьи заключается в том, что книга отзывов может служить полноценным инструментом публичного диалога и оценки музейной деятельности, дополняя стандартные методы изучения аудитории и вовлечения посетителей. У нас есть редкий и очень наглядный пример того, как книга отзывов работает как полноценный исторический источник — это Американская национальная выставка 1959 года в Москве (Сокольники). В статье американского исследователя Ральфа Уайта (тут важно отметить, что статья вышла по горячим следам в 1959 году). Он показывает, что, несмотря на холодную войну и идеологическое противостояние, советские посетители демонстрировали высокий уровень открытости, любопытства и доброжелательности по отношению к Америке. Около 65 % комментариев в книгах отзывов носили положительный характер, а голосование давало ещё более высокий процент одобрения. Особенно важным оказывается не сам баланс «за» и «против», а качественное содержание записей: люди активно сравнивали уровни жизни, обсуждали технологии, искусство, повседневность и прямо формулировали ожидания от будущего советско-американских отношений. Уайт подчёркивает, что книги отзывов фиксируют спонтанные реакции, которые трудно получить с помощью формализованных опросов, хотя и предупреждает о возможных искажениях, связанных с самоселекцией авторов записей. Статья Алексея Фоминых, основанная на обнаруженных подлинных книгах отзывов выставки, существенно расширяет эту перспективу. Автор подробно реконструирует историю самих документов, их сохранность и ввод в научный оборот, а главное — показывает содержательное богатство комментариев. Записи фиксируют широкий спектр реакций: от восторга американскими автомобилями и бытовой техникой до скепсиса, иронии и резкой критики «ширпотреба» и абстрактного искусства. В книгах отзывов звучат голоса рабочих, инженеров, студентов, ветеранов войны; обсуждаются цены, зарплаты, доступность товаров, свобода, культура, музыка, досуг. Эти тексты позволяют увидеть не абстрактное «общественное мнение», а живую ткань повседневных представлений, сомнений и надежд конца 1950-х годов. Эту линию продолжает и Кирилл Чунихин в своей книге о восприятии американского искусства в годы холодной войны. Особенно важно, что механика рецепции живописи и скульптуры заметно разошлась с ожиданиями американских кураторов. Советская публика не просто «сравнивала системы», а активно интерпретировала увиденное, спорила, отвергала, переосмысляла — и делала это на своих основаниях. Книги отзывов с выставки в Сокольниках фиксируют именно этот процесс: сложный, противоречивый, подчас ироничный диалог с чужим художественным языком. В этом смысле работа с книгами отзывов ещё раз демонстрирует уязвимость попыток интерпретировать соприкосновение советской аудитории с искусством исключительно сквозь призму понятий социалистического реализма. Эти источники показывают гораздо более сложную картину — с множеством эстетических регистров, ожиданий и форм культурного опыта, выходящих далеко за рамки нормативных схем.

Подписчик канала Илья написал мне в чат с практическим вопросом о работе в архивах. Напомню, что вы всегда можете обратиться за советом или консультацией — я постараюсь в меру своих сил и знаний ответить. В этот раз я решил вынести ответ в публичное пространство, потому что уверен: он может быть полезен не только Илье. Так что сегодня рубрика #непрошеные_советы — по просьбам трудящихся. Вот что пишет Илья: «Хотел бы спросить у Вас сугубо практический совет, касающийся работы в архивах. При работе в ГАРФе глаза разбегаются от обилия источников, и всё кажется исключительно важным (я даже пытался перепечатывать воспоминания рабочих, чтобы они всегда были под рукой, но быстро понял, что это трудоёмко и скорее напоминает бесконечный процесс накопления материала). Подскажите, пожалуйста, как правильно организовать работу в архивах? (Если вообще существует “правильный” способ)» Сразу скажу: единственно верного способа не существует. Он возможен только в условиях жёсткого единоначалия и универсального понимания того, как именно должно производиться историческое знание. Условно говоря, в каком-нибудь 1948 году такой «правильный» метод был бы куда более реалистичен. В современных же условиях всё зависит не только от архива и конкретного фонда, но прежде всего от темы исследования и выбранного подхода. Конечно, если мы говорим о больших формах — диссертации, книге, — насыщенность источниковым материалом почти всегда идёт в плюс. Но источники не могут быть самоцелью. Логика должна быть обратной: сначала вы формулируете исследовательский вопрос, а уже потом начинаете под него подбирать источники. В случае с государственными архивами чаще всего разумно двигаться сверху вниз. Если тема связана, скажем, с медициной — логично начать с фондов наркомата или министерства здравоохранения. Если вас интересует конкретное предприятие — берете фонд этого предприятия. А дальше архивный поиск расширяется и усложняется в зависимости от задач, которые вы перед собой ставите. Именно поэтому ещё до похода в архив важно прочертить для себя маршрут. Если использовать морскую метафору: вы капитан корабля, отправляющийся в плавание по незнакомым водам, но при этом вы понимаете, чего хотите. Условно — «найти путь в Индию». Да, по ходу плавания маршрут может корректироваться; как и в реальных путешествиях, открытие новых земель иногда меняет первоначальную цель. Но ключевой момент остаётся неизменным: поиск источников должен быть подчинён исследовательскому вопросу, а не наоборот. Есть и ещё один важный момент, о котором стоит сказать отдельно, — это необходимость на корню подавлять архивный перфекционизм. Невозможно изучить всё. У любого исследователя остаются длинные списки фондов, дел и описей, которые он «ещё обязательно посмотрит, когда-нибудь потом». И это нормально. В какой-то момент нужно уметь сказать себе «стоп». У вас есть исследовательский вопрос. Вы нашли источниковую базу, достаточную для того, чтобы на него ответить. Значит, пора переходить от работы в архиве к работе с текстом. Представим, что вы провели год в архиве и закрыли свои потребности процентов на 90. Если вы поработаете ещё полгода, это добавит, допустим, 2 процента. Ещё полгода — 1 процент. Потом 0,5. И так далее. Архивная работа не становится бесполезной, но её условный КПД резко снижается. И в этот момент зачастую выгоднее потратить время и силы не на поиск ещё одного документа, который подтверждает то, что вы и так уже знаете, а на то, чтобы вписать найденное в историографический контекст, выстроить аргументацию и хорошо оформить результат. В конечном счёте именно это и отличает завершённое исследование от бесконечного процесса накопления материала. часть 1 часть 2 часть 3 часть 4

Тексты Бирмана и Миронова — хороший пример того, что в истории почти никогда не существует универсальных решений и окончательных, исчерпывающих ответов. Оба автора предлагают работать с одними и теми же цифрами, но видеть в них разное: кто-то фиксирует падение уровня жизни, кто-то — его долгосрочный, пусть и неровный рост. На первый взгляд это может показаться слабостью исторического знания: как так, если данные одни и те же, почему выводы разные? Но на самом деле это не дефект, а нормальное свойство науки — особенно если выйти за рамки школьного учебника, где всё разложено по полкам и снабжено правильными ответами. Историческое знание устроено так, что одни и те же источники допускают разные интерпретации в зависимости от выбранной оптики, масштаба анализа и исследовательских вопросов. Разные авторы обращают внимание на разные аспекты, по-разному взвешивают факторы и по-разному расставляют акценты — отсюда и противоречия. Именно в этом пространстве несовпадающих выводов и рождается содержательная дискуссия. Не как борьба «кто прав», а как попытка лучше понять сложность прошлого, которое почти никогда не укладывается в одну линию и одну версию.

К вопросу о потреблении Продолжая рассуждать о том, как связаны структура потребления и общественно-политическое устройство, надо вспомнить о замечательной книге Игоря Бирмана «Экономика недостач» - в которой Бирман изучает соотношение между потреблением в СССР и США, это было первое исследование такого рода на базе данных 1960-70х гг – то есть тогда, когда СССР попытался построить «потребительскую экономику», в дополнение к «сталинской индустриальной базе». Получилось так себе Прежде всего заметим, что темп роста среднедушевого потребления за рассматриваемые 15 лет [1965-1980] резко снизился по всем показанным в ежегоднике позициям за исключением только лишь растительного масла, бельевого трикотажа и чулок-носков. Более того, что касается пищи, то за последние 5 лет [1975-80] вообще не было прироста потребления мяса и несколько уменьшилось потребление молока. Считая сокращение потребления картошки и хлебопродуктов положительным явлением, мы никак не можем расценить позитивно резкое сокращение среднедушевого потребления фруктов и ягод. Не рассматривая показатели табл. 31 по пище подробно (читатель легко может это сделать сам), мы уверенно заключаем, что в целом количество пищи на душу населения за последние 5 лет не увеличивалось. Почему это важно, объясняет Бирман? Я знаю, что тут со мной не согласятся многие, все же мое мнение, основанное на поездках по всей стране, на сотнях разговоров, на наблюдениях друзей и коллег, таково. Большая часть населения политически индифферентна, немалая часть едва терпит, однако большинство политически активных людей поддерживает режим. Понятно, что немалое значение имеет отсутствие альтернатив и результат действия лучшего детища режима — пропагандистской машины, — но подъем жизненного уровня тут едва ли не самый существенный элемент. Крайне трудно сказать, насколько именно поднялся жизненный уровень, но несомненно, что улучшились жилищные условия, вошли в повседневный быт телевизоры и холодильники, расширилась продажа автомашин, улучшилось питание, люди стали несравненно лучше одеваться и т.д. Понятно, что этот процесс не был ”гладким”, он протекал по-разному в разные периоды, в разных районах и для разных групп населения Но, продолжает Бирман, важен не столько сам абсолютный уровень потребления (стандарт жизни), сколько его динамика. …. Но при всем при том много более важно то, что я называю «ножницами», то есть разница между потребностями и степенью их удовлетворения. … … Поскольку мы оперируем средними цифрами, сам факт остановки роста уровня жизни необходимо означает, что этот уровень для определенных групп населения уже ухудшился. Те, кто не крадет и не имеет «дополнительных» к зарплате доходов, фактически уже потребляют меньше из-за роста цен и все более полного исчезновения из торговли дешевых товаров. Процесс снижения жизненного уровня будет неизбежно продолжаться, захватывая все более широкие круги населения. …. Не хочется употреблять громких и торжественных слов — все же приходится сказать: именно доказанная более чем полувековой практикой неспособность режима обеспечить собственному народу более или менее достойную материальную жизнь, его очевидное бессилие в этом является самой глубокой причиной его (режима) недолговечности, его неизбежного будущего падения. Не американские империалисты и сионисты, не диссиденты и даже не пекинкие марксисты, а собственная экономическая система является злейшим врагом [советского] режима…

Разговоры об уровне жизни в СССР почти всегда заходят в тупик. Одни апеллируют к советской статистике, другие — к личной памяти, третьи сразу объявляют любые цифры «лукавыми». Патриарах отечественной исторической демографии Борис Миронов в своей новой статье Миронов Б. Н. Уровень жизни в Советской России по традиционным и альтернативным показателям // Новейшая история России. 2025. Т. 15, № 4. С. 904–938 предлагает выйти из этого круга довольно простым, но методологически сильным ходом: посмотреть, что происходит, если сравнить привычные экономические показатели с тем, что невозможно подогнать под идеологический отчёт. Обычно уровень жизни измеряют через ВВП, зарплаты, доходы, потребление, жильё, смертность и продолжительность жизни. Именно здесь советская статистика вызывает наибольшее недоверие — и, как подчёркивает Миронов, небезосновательно. В статье он прямо говорит: официальные данные систематически завышали абсолютные значения благосостояния, особенно там, где речь шла о деньгах — о доходах, зарплатах, объёмах потребления. Но дальше следует важная оговорка: при всех искажениях советская статистика, как правило, верно показывала направление изменений. Она могла преувеличивать масштабы роста, но довольно точно фиксировала, когда жизнь улучшалась, а когда ухудшалась. Чтобы проверить, насколько этим данным вообще можно доверять, Миронов предлагает посмотреть не только на деньги, но и на тело. В буквальном смысле. В качестве альтернативных индикаторов он берёт средний рост, вес и индекс массы тела населения — показатели, которые напрямую зависят от питания, медицины, санитарных условий и общего качества жизни. Важный момент: в статье впервые собраны и проанализированы данные по росту, весу и ИМТ в России за почти сто лет — с 1902 по 2000 год, с разбивкой по пятилетиям. Подделывать такие данные не имело смысла: врачи, военные и статистики не получали никаких бонусов за «правильный» рост населения, поэтому у антропометрии, по мнению Миронова, значительно выше уровень объективности. Дальше начинается самое интересное. Когда автор сопоставляет антропометрические ряды с традиционными социально-экономическими показателями, выясняется, что они движутся почти синхронно. Подъёмы и спады совпадают. Статистически это выглядит ещё убедительнее: коэффициенты корреляции между изменениями роста населения и девятью традиционными показателями благосостояния за XX век находятся в диапазоне от 0,83 до 0,98 — то есть близки к максимальным значениям. Проще говоря, когда по официальным данным жизнь становилась лучше, это отражалось и в теле людей; когда наступали кризисы — войны, голод, разруха — тело реагировало столь же наглядно. Чтобы избежать замкнутого взгляда «только про себя», Миронов добавляет ещё одну проверку — международное сравнение. Он показывает, что в XX веке рост российских мужчин оказался выше, чем в странах Южной Европы, но ниже, чем в Центральной и Северной. При этом разрыв постепенно сокращался, что тоже укладывается в картину общего улучшения условий жизни, пусть и без выхода в лидеры. Из всего этого складывается вывод, который сложно свести к идеологическому лозунгу. Миронов не утверждает, что в СССР «всё было хорошо», и не призывает доверять каждой цифре советских отчётов. Его позиция куда аккуратнее: советскую статистику нужно читать критически, но не выбрасывать. В сочетании с альтернативными данными она позволяет достаточно надёжно реконструировать реальную динамику уровня жизни. И главное — оба типа показателей говорят об одном и том же. Несмотря на катастрофические провалы первой половины века — Гражданскую войну, голод начала 1930-х, Великую Отечественную, — в долгой перспективе XX века уровень жизни населения России существенно вырос. Это проявилось не только в цифрах доходов и потребления, но и в самом базовом, телесном измерении — в росте, весе и физическом состоянии людей.

+5

Мне очень близко то, как Ксения Гусева и Надежда Плунгян работают с переосмыслением советской живописи — аккуратно, без редукции к канону и без навязывания «единственно верной» интерпретации. Выставка «Волга. Москва. Нева. Саратовские символисты в Москве и Ленинграде. 1920–1940-е» для меня — как раз из этой логики: попытка показать советское искусство как сложный, внутренне неоднородный процесс. Мне показалось особенно важным, что здесь сознательно уводят разговор о саратовской школе от привычного фокуса на рубеже XIX–XX веков, на «Голубой розе» и Борисове-Мусатове. Выставка настаивает на другом: символистская линия не обрывается после революции, а продолжает существовать и трансформироваться в 1920–1940-е годы, вступая в диалог с авангардом, монументальными проектами и поисками новой живописной формы. Это история не исчезновения, а адаптации и внутренней эволюции. Очень точно работает и пространство. Экспозиция размещена в Павильон «Рабочий и колхозница», и кураторская идея превратить его в подобие парохода мне кажется исключительно удачной. Ты буквально идёшь по выставке как по маршруту — Волга, Москва, Нева, — и это движение считывается не только как география, но и как метафора художественной миграции: из Саратова в столичные художественные центры. Хронология выстроена последовательно и убедительно. От лирических, созерцательных волжских пейзажей учеников Петра Уткина — к напряжённым авангардным экспериментам начала 1920-х в саратовских СВОМАС под руководством Валентина Юстицкого. Затем — к объединению «Четыре искусства» и фигуре Алексея Карева, чьё педагогическое влияние на ленинградских художников 1930–1950-х здесь показано особенно наглядно. Сквозной линией проходят работы Павла Кузнецова, Кузьмы Петрова-Водкина, Мартироса Сарьяна, Петра Уткина, Александра Матвеева — художников, которые после революции не только продолжили работать, но и выстроили собственные педагогические системы, существенно расширив географию своего влияния. При этом, глядя на экспозицию, особенно остро ощущаешь: даже внутри 1920–1940-х годов нет никакого стилевого единства. Напротив, перед тобой разворачивается подлинное многообразие художественных языков — от символистской медитативности до авангардной резкости и более «умеренных» форм позднего советского модернизма. Для меня это, пожалуй, один из главных эффектов выставки: советская живопись здесь предстаёт не как монолит, а как поле постоянных внутренних различий и поисков. В то же время, как историку, мне немного не хватило дополнительного контекста — прежде всего исторического и общекультурного. Хотелось бы чуть более явных связок с политическими и институциональными изменениями эпохи, с трансформациями художественной инфраструктуры, с тем, как именно менялись условия работы художников в 1920–1930-е годы и как это влияло на их выборы. Экспозиция отлично работает на уровне визуального и стилистического анализа, но местами оставляет зрителя один на один с произведениями, предполагая уже подготовленное знание эпохи. Тем не менее, именно эта выставка для меня — важное напоминание о том, насколько продуктивным может быть разговор о советском искусстве, если отказаться от жёстких схем и смотреть на него как на живой, неоднородный и внутренне противоречивый процесс.

Один из главных плюсов работы в высшем образовании — это ощущение, что ты постоянно учишься сам. Часто из лекций и семинаров я выношу не меньше нового, чем студенты, а иногда и больше. С телеграм-каналом похожая история: он все время подталкивает к новым сюжетам, неожиданным именам и темам, которыми хочется делиться. И я честно признаю: многое я не видел и многого не знаю. Поэтому особенно ценю, когда читатели пишут дополнения, поправки или спорят — это и есть нормальная живая циркуляция знания. Недавно для меня открытием стал художник Ашраф Мурад (иногда пишут Мурадоглы). Он получил блестящее академическое образование: учился в Баку, затем окончил Институт им. Репина в Ленинграде. Он прекрасно владел классической школой и вполне мог сделать карьеру «правильного» советского художника. Во время учебы подрабатывал художником по коврам и мог бы хорошо зарабатывать, но деньги оставлял семье и возвращался к учебе. В конце 1960-х в его жизни произошёл резкий перелом. После жестокого конфликта с милицией и последующего лечения Ашраф радикально меняет художественный язык. Он уходит от академизма к плоскостной, условной, почти авангардной живописи. Для окружающих это выглядело как странность или безумие, но именно тогда складывается его подлинный стиль. Он жил очень бедно, без дома, работая в маленькой мастерской в Баку. Умер в 1979 году в полном забвении. Первая персональная выставка состоялась уже после его смерти. Картины Мурада — тревожные и притягательные. Советские символы — у него выглядят почти метафизически. Он отказывается от перспективы, упрощает форму, работает с плотным цветом и тёмной палитрой. Даже «официальные» темы вроде Ленина или Тегеранской конференции превращаются у него не в героику, а в размышление о силе, власти и одиночестве. История Ашрафа Мурада — напоминание о том, сколько в позднем СССР было художников, существовавших между каноном и маргинальностью. И о том, как легко такие судьбы растворяются, если за них некому зацепиться. PS и если вы не узнали то на первой картине Надежда Крупская, а на второй Валентина Терешкова

Говорил, говорю и буду говорить: большинство представлений о советском обществе по-прежнему остаются удивительно стереотипными и плохо учитывают реальные практики и живые голоса людей. Один из самых наглядных примеров — кампания всенародного обсуждения в 1961 году, развернутая в преддверии принятия Третьей программы КПСС. Формально это выглядело как идеологический ритуал, но по факту в адрес партии хлынул поток писем, в которых люди писали обо всём, что их действительно волновало — от бытовых проблем до предельно абстрактных философских вопросов. Вот один из таких сюжетов, на первый взгляд почти анекдотический, а на деле — крайне показательный. Одна из авторов писем предлагает… принципиально решить вопрос: существует ли бог или нет. Логика при этом абсолютно рациональная и по-своему строгая. Если бог существует, рассуждает она, значит, необходимо учитывать религиозную этику при формировании «морального кодекса строителя коммунизма». Если же бога нет — тогда партия обязана предложить людям нечто взамен: своего рода новую коммунистическую религию, которая обеспечит обществу моральные ориентиры и не оставит человека в ценностном вакууме. Особенно любопытно, что автор письма не предлагает решить этот вопрос административно или кулуарно. Напротив, речь идёт о публичном и открытом обсуждении — с привлечением религиозных деятелей, в том числе иностранных, с дебатами и широкой оглаской. В воображении легко возникает почти утопическая картина: некий хрущёвский аналог Тридентского собора XVI века, только в социалистическом изводе, где представители разных конфессий спорят о боге, морали и будущем человека — а всё это ещё и транслируется по телевидению. Такие письма хорошо показывают, насколько советское общество было сложнее, чем его часто изображают в учебниках и массовых нарративах. Даже внутри жёстко идеологизированной системы люди пытались обсуждать предельные вопросы — веру, смысл, мораль — и ожидали от государства не запретов, а ответов и диалога.

Одна из моих любимых историй о парадоксах позднесоветской системы — из книги Анны Ивановой «Магазины „Берёзка“: парадоксы потребления в позднем СССР». Это редкий пример того, как через конкретные бытовые и экономические практики становится видна внутренняя логика режима — со всеми его противоречиями, сбоями и неожиданными побочными эффектами. Учёный и писатель Жорес Медведев вспоминал, что роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», вышедший в 1956 году, почти сразу был переведён на несколько языков и многократно издан на Западе. Однако сам автор долгое время не получал никаких гонораров. Лишь когда его долги стали критическими, выяснилось, что иностранные издательства переводили деньги через советское агентство «Международная книга», обладавшее монополией на зарубежные доходы советских авторов. Средства просто оседали на зарубежных счетах, а литератора о них не извещали. Только в 1967 году Дудинцев получил чек на 500 долларов, открыл валютный счёт во Внешторгбанке и смог обменять деньги на рублёвые валютные сертификаты — те самые, которые принимались в магазинах системы «Берёзка». Но ещё более парадоксальным было положение авторов, чьи тексты вовсе не одобрялись советской властью. Отсутствие прозрачного контроля за зарубежными публикациями неожиданно работало в их пользу. За тексты, которые невозможно было напечатать в СССР, гонорары нередко выплачивались напрямую — в виде валютных заменителей. Актёр Сергей Юрский вспоминал, как в 1968 году вдова Михаила Булгакова подарила ему сертификаты, полученные за переводы «Мастера и Маргариты» — романа, который в СССР существовал лишь в журнальной и цензурированной версии. Похожие сертификаты получала и вдова Осипа Мандельштама — одного из самых «неудобных» для советской власти поэтов. Для тех, кто сознательно передавал свои рукописи на Запад, ситуация порой складывалась ещё выгоднее. За публикации за рубежом гонорары переводились без посредников — и снова в виде сертификатов. В результате возникала почти сюрреалистическая картина: за антисоветские тексты люди в СССР получали доступ к привилегированному потреблению. Хрестоматийный пример — Андрей Амальрик, опубликовавший в 1969 году в Амстердаме эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». Рукопись была передана тайно, автор уже находился под постоянным давлением властей, однако гонорар он получил в Москве — в виде сертификатов «Внешпосылторга», открывавших двери валютных магазинов «Берёзка». Владимир Войнович позже формулировал этот парадокс ещё резче: пока он оставался просто запрещённым писателем, отсутствие заработка его угнетало, но когда оказался фактически вне закона, его материальное положение «радикально улучшилось» — именно благодаря зарубежным публикациям и «бесполосным» сертификатам из капиталистических стран. Самый неожиданный поворот связан с тем, как эти деньги использовались. Академик Андрей Сахаров вспоминал, что гонорар за статью в американском журнале Saturday Review (500 долларов) он получил в виде сертификатов «Берёзки» и тратил их на закупку продуктов для посылок политзаключённым: мясные консервы, продукты для передач, целыми ящиками. Все эти истории наглядно показывают, что экономический интерес советского государства к любым источникам валюты регулярно перевешивал идеологическую строгость. В ситуации, когда стране хронически не хватало твёрдой валюты, контроль над идеями и текстами оказывался вторичным по сравнению с возможностью получить доллары, фунты или марки — пусть даже за счёт публикации критических или откровенно антисоветских произведений.

Продолжу рассказ про каналы, которые поддержали репостами новость о выходе коллективной монографии «Сделано в СССР». Сегодня — подборка, связанная с городскими и полевыми исследованиями. Город — одна из ключевых тем в разговоре о материальности. Архитектура здесь выступает как идеология, запечатлённая в камне: в планировке, типологии застройки, инфраструктуре и производственных ландшафтах читаются представления о власти, обществе и будущем. Именно поэтому историческая урбанистика и полевые исследования сегодня становятся важным инструментом анализа советского и постсоветского опыта. Городские историки Канал, который последовательно развивает историческую урбанистику как исследовательское направление. Важная роль здесь принадлежит Игорю Стасю, который не только работает с городом как историческим объектом, но и формирует вокруг себя профессиональное сообщество — через дискуссии, анонсы мероприятий, тексты и коллективные проекты. Это пример того, как академическое направление вырастает в устойчивую интеллектуальную среду. Шпилька архитекторки Канал ведёт профессиональный архитектор, для которого размышления об архитектуре не оторваны от практики. Здесь архитектура — это не только предмет критики и анализа, но и результат проектной работы. Такой ракурс позволяет увидеть, как исторический контекст, нормативные ограничения и современные запросы соединяются в реальных архитектурных решениях. Уральский индустриозавр Любите ли вы индустриализацию так, как любит её Константин Бугров? Этот канал показывает индустриализацию как глобальный феномен — от американских инжиниринговых фирм и транснациональных технологий до китайских предприятий и, конечно, могучих комбинатов Урала. Индустриальный ландшафт здесь рассматривается не как локальная экзотика, а как часть мировой истории модерности. Города Урала Канал о городах Урала в их историческом развитии и современном состоянии. История застройки, индустриальное наследие, трансформация городской среды и региональная специфика — всё это позволяет увидеть, как «большие» советские проекты проживаются и переосмысливаются на уровне конкретных городов. Многая поля Канал про полевые исследования как ключевой исследовательский метод. Экспедиции, наблюдения, работа с локальными сообществами и пространством памяти — здесь подробно показано, как знание о городе и территории производится «на земле», а не только в архивах и кабинетах. Архитектура и контектст Совсем ламповый канал на 1 подписчика. Проекты и тексты здесь встроены в разговор о времени, институтах и идеях, которые формируют облик городской среды. Вместе эти каналы демонстрируют, как сегодня можно исследовать город — как материальный архив, пространство власти и повседневности и как активного участника исторических процессов.

Вы наверняка не смотрели новый фильм «Невероятные приключения Шурика» (и правильно сделали). В целом это была бы очередная попытка ТНТ взять советскую комедийную классику и «обновить» её — добавить побольше актуальных актёров, камео и песен. Сама идея осовременивания первоисточника не преступна: в конце концов, даже «Иван Васильевич меняет профессию» — это модернизация булгаковского сюжета, где действие переносится в узнаваемую советскую современность, а комедия строится на столкновении эпох уже внутри позднесоветского быта. Но в этом году ТНТ сделал шаг, который стоит отдельного упоминания — как новый уровень постсоветской «афазии», о которой писал Сергей Ушакин: «Оживляя старые формы, участвуя в актах трансформирующей мимикрии, наполняя опустевшие контуры новым содержанием, акторы и авторы разнообразных реинкарнаций прошлого преследуют одну и ту же цель — стать составной “частью” символического пространства, которое, может, уже и лишилось изначального смысла, но все еще не утратило узнаваемости очертаний». Раньше эта культурная афазия работала в пределах одного «словаря» — советского. Узнаваемые контуры переклеивали между собой: чуть-чуть Гайдая, немного Рязанова, щепотка позднесоветского быта, и всё это собиралось в новую конструкцию, которая держалась на ностальгии и на общей памяти. Теперь же, похоже, коллективное бессознательное стало глобальным: оно смешивает советское и американское так, будто это один общий набор клише, к которому можно свободно тянуться. Поэтому Шурик вдруг повторяет сцены из «Форреста Гампа» — сидит на скамейке и рассказывает истории случайным прохожим. В советском вузе появляются чирлидерши и спортивные парни с идеально уложенными коксами (правда, играют они не в бейсбол, а в городки — для сохранения «местного колорита»). В результате частью постсоветского культурного канона одновременно становятся и «Джентльмены удачи», и Back to the Future, и «Операция “Ы”», и «11 друзей Оушена» — без ощущения, что между ними вообще есть граница или разные режимы памяти. Это уже не просто «перекомбинация советского», а монтаж из глобальных узнаваемостей: советское прошлое превращается в универсальный декоративный фон, который можно без стеснения склеивать с Голливудом — лишь бы зритель успевал узнавать силуэты. В общем, всё смешалось в доме Канделаки — и, что важнее, в голове массового зрителя.

Наиболее известная книга Збигнева Бжезинского — The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives (1997). В ней он закрепляет (и во многом популяризирует для широкой аудитории) метафору внешней политики как «большой шахматной доски», где государства — фигуры, а ключевой приз — контроль над пространством и правилами игры. И вот на этом фоне особенно интересно смотреть на один эпизод из 1945 года. Американская шахматная команда дарит Сталину трубку — по сути «шахматный сувенир» на тему союзничества: Сталин на нём играет партию с Рузвельтом. В этой логике шахматы — не язык геостратегического противоборства, а форма символического жеста: дружеское соревнование, общая культурная рамка, аккуратная дипломатическая улыбка. То есть получается интересный сдвиг смысла одной и той же вещи. В 1945-м шахматы могут работать как знак «мы в одной команде и играем по одним правилам» (пусть и временно). В 1997-м — как язык уже постхолодновоенного мира, где «доска» одна, а игрок претендует быть главным. И это, кажется, хороший пример того, как предметы и практики живут долгой жизнью, меняя политический подтекст: одна и та же шахматная партия может быть то ритуалом союзнической вежливости, то метафорой борьбы за порядок мира.

+2

Время читать! Долгие каникулы – отличное время для чтения интересных книг Поэтому мы попросили уважаемых коллег посоветовать – какие книги имеет смысл прочесть в первые дни нового года. Рекомендует Александр Фокин @USSResearch 📚📚Пер Хогселиус. — Красный газ. Россия и возникновение энергетической зависимости Европы — Издательский дом «Дело» РАНХиГС — 2024 История газа как экономического и политического ресурса. Книга показывает, как советская энергетика превратилась в инструмент долгосрочного планирования, внешней торговли и «трубопроводной дипломатии», последствия которой ощущаются до сих пор. 📚Олег Хлевнюк — Корпорация самозванцев: Теневая экономика и коррупция в сталинском СССР — Новое литературное обозрение — 2023 Взгляд на сталинскую экономику с изнанки: коррупция, неформальные практики, присвоения и «серые» схемы. Исследование ясно показывает, что теневая экономика была не исключением, а важной частью функционирования системы. 📚Лариса Борисова — «Бунт нэпа против пролетарской диктатуры». Борьба со взяточничеством и экономическими преступлениями в 1920-е годы — Институт российской истории РАН; Центр гуманитарных инициатив — 2024 Книга о НЭПе как пространстве постоянного конфликта между идеологией и хозяйственной реальностью. Где заканчивалась «нормальная» экономическая практика и начиналось преступление — и почему государство всё время пересматривало эту границу. 📚Наталия Лебина — Хрущевка: советское и несоветское в пространстве повседневности — Новое литературное обозрение — 2024 Экономика через повседневность и жильё. Распределение, дефицит, нормы быта и стратегии приспособления превращают эту книгу в рассказ о том, как большие экономические решения ощущались в квадратных метрах, очередях и соседских отношениях. 📚Алексей Сафронов — Большая советская экономика. 1917–1991 — Individuum — 2025 Панорамная история советской экономической системы от революции до распада СССР. О планировании и реформах, успехах и тупиках, институциональных ловушках и причинах устойчивого дефицита — без ностальгии и без карикатуры. Эти книги хорошо читать именно в праздники: они помогают увидеть советскую экономику не как набор мифов и штампов, а как сложную историческую конструкцию — со своей логикой, ресурсами и пределами @USSResearch И наша собственная дополнительная рекомендация к этому списку 📚Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. — М.: Новое литературное обозрение, 2026. – погружение в «советскую идеологию» через рассказ о его материальной составляющей советского быта и историю его трансформации #времячитать (03)

Если вы искали что подарить в новом 2026 году у вас еще осталась один шанс Если, что это вообще не реклама, а просто лишний пример как советское может стать примером сверх престижного потребления

Под Новый год принято дарить подарки. А как известно, лучший подарок — это либо книга, либо вещь, сделанная своими руками. Я решил совместить оба варианта и поделиться небольшим фрагментом нашей коллективной монографии «Сделано в СССР» — из главы Никиты Ломакина про самодельные настольные игры в позднем Советском Союзе. Этот сюжет мне особенно дорог, потому что он показывает СССР не через официальные витрины, а через изобретательность, иронию и чувство юмора людей, которые умели играть даже с самой серьёзной историей: Другая самодельная настольная игра, непосредственный доступ к которой мне удалось получить, была сделана Борисом Беленкиным накануне 1984 года, чтобы отметить наступление «оруэлловской» даты. Название под стать поводу — «Оруэллиада». Тридцатилетний Борис Беленкин в это время — методист в кинотеатре «Юность», отвечает за детский репертуар и наполняемость зала . По его признанию, игра была сделана для новогодней вечеринки и впоследствии неоднократно перемещалась вместе с ним от одной компании к другой. В одном из таких путешествий оригинальная игра была утеряна. Воссозданная (как утверждается, с точностью) версия относится к 1995 году и называется «Краткий курс». В нынешнем своем виде игра состоит из инструкции на трех машинописных листках и поля — последовательности годов с 1917 по 1991, объяснения к которым частично прикрыты листами-клапанами. Перемещение между годами, как в рассмотренных выше играх, осуществлялось броском кубика. Задача — первым добраться до «финишной» (расположенной после 1991 года) клетки или хотя бы вырваться вперед. Каждый год готовил каверзное приключение игрокам, результаты которого сказывались не только на положении на поле (1931: «Вы — член Союза воинствующих безбожников и с энтузиазмом ломали Храм Христа Спасителя. Получите фотографию макета Дворца Советов, значок ударника и перейдите на клетку „1942“» ), но и за его пределами (1936: «Вы добровольцем поехали в Испанию. Спляшите качучу и перейдите на клетку „1938“»). В такой саркастической манере кратко изложена история СССР (отсюда — новое название). Часть событий называется прямо в комментариях, иногда об исторической подоплеке можно догадаться по шуткам и заданиям. Например, комментарий к 1948 году: «Вы — да [т. е. еврей — прим. Н. Л.]. И не только это, но еще и генетик. Поэтому: поймайте муху, садистски расчлените ее и пропустите 8 ходов. Если не сбились со счета, свой очередной ход делайте с клетки „1956“»). По мере приближения к «современности» (для создателей игры) шутки над историческими событиями становятся все ближе к личному опыту автора и его адресатов. Так, 1972 год отмечен аллюзиями на обыски квартир в околодиссидентских кругах: «Ваше увлечение самиздатом к добру не привело. На квартире — обыск. Сосед справа пусть проверит ваши карманы. Сдайте награды и парт. билет и вернитесь на клетку „1956“. Если вы — гебист, то обыщите соседа справа, и пусть на клетку 1956 возвращается он». В 1976 году предлагается решить школьную задачку: «Расскажите вкратце содержание одной из книг товарища Леонида Ильича Брежнева. Ответьте на вопрос: – кто из героев вам понравился больше и почему? Ответили. Играйте дальше». Завершение игры, очевидно, было добавлено уже при ее переделке в 1995 году. Оно не обозначено на «поле» (последним годом на поле является 1991, главное событие на нем — обмен наличности на талоны), но описано в правилах. Финишная клетка — следующая после 1991 года. Попасть на нее может только игрок, не обладающий ни партийным билетом, ни значком «Отличник органов» (они выдаются при попадании на определенные клетки). Задача непростая, но награда стоит того: «Приз – это талон на водку, или сигареты (по вашему выбору). Он все время лежал на столе перед вами и дразнил Ваше воображение. Талон на следующий месяц. Если у вас есть ордена – за каждый получаете в банке по 3 руб., если значек „ударник“ – по 1 руб. за каждый... Приз получает тот, кто находится при завершении игры на самой дальней клетке. Остальные исполняют на губах и гребенках „Интернационал“ или „Широка страна моя родная“ – по заказу выигравшего».

О промысле работников посольства СССР в Иране в 1970-е годы. Из воспоминаний Владимира Кузичкина, двойного агента – офицера КГБ и шпиона английской разведки МИ-6. В 1978 году он убежал из Ирана через Турцию в Англию. В Англии Кузичкин сдал всю сеть просоветских политиков и активистов в Иране. Список этих просоветских иранцев была предоставлен МИ-6 вместе с ЦРУ режиму аятоллы Хомейни, который большинство их казнил. Отдельная история, спецслужбами каких двух стран создавался режим аятолл-шизофреников (главное для МИ-6 и ЦРУ было то, что аятолла Хомейни зоологически ненавидел Советский Союз). Описываемые Кузичкиным события в посольстве СССР в Иране – 1977 год. «Перед самым отпуском тебя начинают осаждать «друзья», прося переправить коробочку в Москву. Это в основном сотрудники резидентуры и посольства, не имеющие дипломатических паспортов, а значит, подлежащие таможенному досмотру при пересечении границы. Что же переправляется с дипломатами? Какую такую контрабанду пытаются они скрыть от таможенных властей? Ответ простой - «стратегию». «Стратегия» на жаргоне советской колонии в Иране означала «стратегический товар иранского производства, от продажи которого в СССР можно было получить максимум прибыли». Таким иранским товаром была синтетическая ткань, производимая иранской текстильной промышленностью. Ткань эта была различных расцветок и очень дешёвой в Иране. Метр этой ткани на тегеранском базаре в переводе на советские деньги стоил один рубль. В Москве же в комиссионных магазинах за один метр этой ткани платили 35 рублей. Вот вам и 3500 % поистине стратегической прибыли. Все советские покупали эту ткань не десятками, а сотнями метров прямо в штуках. Затем дома эти штуки разрезались и укладывались в коробки из-под виски и переправлялись в Советский Союз. Там эта ткань сдавалась родственниками в комиссионные магазины как минимум по 35 рублей за метр. В одну коробочку можно было затолкать метров 50 ткани. Переправь две коробочки, и вот тебе уже 3500 рублей прибыли на вложенные 35 рублей. Этим бизнесом занимались все без исключения. Вот поэтому каждый отпускник был нагружен как ишак багажом, на две трети состоящим из чужих коробок со «стратегией». Доходы от этого бизнеса были настолько велики, что те, кто регулярно переправлял ткань в Союз, через год могли позволить себе купить дачу или кооперативную квартиру. И главное, что в Москве эта ткань продавалась совершенно легально без спекулянтов в государственных комиссионных магазинах. Исчезала она с прилавков этих магазинов также моментально, принося таким образом прибыль уже магазину. Всем было выгодно. Не стоит думать, что бизнес этот был уникален только для советской колонии в Иране. Практически каждая страна мира с советской точки зрения имеет «стратегический товар». Вот здесь-то и можно найти ответ на вопрос, почему при полном отсутствии в магазинах модной западной одежды москвичи довольно прилично одеты. Спасибо советскому дипломатическому корпусу».