Штирборт

«Россия – это миф» В России очень долгая зима. Холодная природная тюрьма. Здесь солнце запечатано в мороз, А граждане вошли в анабиоз. Затылком ощущается та тень, Что шаг за шагом поглощает день. Здесь сказка об Иване-дураке И вера, что ответ в стальной руке. И царь, и вождь – две стороны лица: Народом правит архетип отца. Здесь родина погрома и тоски, И выше жизни ценят колоски. Здесь в каждом поколении война, И ширится гранитная вина. Не воля, не свобода, а судьба. И музыка, сводящая с ума. ...Но, впрочем, как бы ни было оно, Мне всё равно, уже мне всё равно. Ногами бьёт всесильный идиот, Покуда не провалится под лёд. Исхода нет, всё повторится вновь: И царь, и вождь, и штык, и крик, и кровь. И в этих предначертанных кругах Мы всю страну испепеляем в прах. Россия в нас, и сколько ни беги, Её земля у каждого в груди. Не выбраться, не позабыть, навек У нас в душе холодный русский снег. Петля ли, рельсы, может, лезвиё – Я чувствую, что это всё моё. И если б не боялся высоты Давно бы дотянулся до звезды. ...Но, может быть, Россия просто миф, Предсмертный бред, что видит дикий скиф, Упавший в поле посреди зимы, Пустых небес и леденящей тьмы. Леопольд Баттерс Стотч. #soratnik@steerboard От подписчика

Ты стоял на стенах Козельска Ты брал штурмом Берлин и Бахмут Ты ходил по хребтам Кандагара Ты свидетель пожаров и смут На холмах зеленых Галиции Ты шел на австрийский свинец И в твоем ледяном походе Меч пронзает терновый венец Ты Москву оставлял на сожжение Сам в колоннах под Грозным сгорал На Манчжурских сопках туманами Ты в шинели мокрой лежал Твои кости лежат грудами За решетками концлагерей Города твои пеплом окутаны Нету края крестам вдоль полей Под палящим солнцем Пальмиры Или в зимних финских лесах В полный рост под пули ты рвался Сжимая гранату в руках Ты Поляков выбил с дружиною Ты же в Альпах орлов низвергал Византийской выкормлен силою Османов до Рима ты гнал Ты ходил за далеких три моря Ты Казань и Коканд покорял Твоя - непосильная доля И ты же царя расстрелял… Воздвигал ты на капищах идолов Позже в реку их сам же свергал Ты греха вкус не мало испробовал Ты же жизнь за Христа отдавал Твоей крови пролиты реки Твоих братьев убито - горы Твой Отец - Славен вовеки Твою мать рвут собачьи своры И не видно конца и края Твоей боли, русский Солдат И на Страшном суде пусть одесную Тебя встретят, и вернешься назад Г-н Студент #soratnik@steerboard От подписчика

МОСКВА В Москве на Красной площади Толпа черным-черна. Гудит от тяжкой поступи Кремлёвская стена. На рву у места Лобного У церкви Покрова Возносят неподобные Нерусские слова. Ни свечи не засвечены, К обедне не звонят, Все груди красным мечены, И плещет красный плат. По грязи ноги хлюпают, Молчат... проходят... ждут... На папертях слепцы поют Про кровь, про казнь, про суд. Максимилиан Волошин, 1917 год. Из цикла «Ангел мщенья», с подзаголовском «Март 1917 г.», посвящено В.А. Рагозинскому.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Начало будущего века. Мелькает тень городового. Зажав под мышкою обрез, я на стене пишу три слова: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ КПСС!» Сергей Сатин. Из журнала «Огонёк» за март 1991 года.

Эту дивную легенду Сплошь окутывает мрак. Что случилось, то случилось, А случилось это так: Там, где звездные алмазы Тонут в бездне голубой, Три души предстали сразу Пред Верховным Судией. Грянул гром, как полагалось, Грозный грохот. Дивный гул. И из звездного пространства Свет пронзительный блеснул. И когда они предстали Там, в небесной вышине, То они затрепетали, Что естественно вполне. И над первой грянул Голос, Предвещающий грозу: - Кем была? И с кем боролась? И что делала внизу? Безупречен и достоин, Был ответ отменно тих: «Я был витязь, я был воин И защитник малых сих. Но, от раны умирая, Я мечтал, что будет день И войду я в двери Рая, В упоительную сень...». И раздался Глас повторный, Обращенный ко второй. И ответ души покорной Был как крик души живой: «Мне всегда был чужд и тесен Мир земного бытия. Я певец, и, кроме песен, Ничего не видел я. Но, созвучьем очарован, Я не клял судьбу свою, Ибо знал, что уготован Мне приют в Твоем раю...» — Ну, а ты каким деяньям Сопричастницей была? ...И наполнилась страданьем Неба дымчатая мгла. И душа вздохнула честно, Так вздохнула в первый раз, Что у ангелов небесных Слезы брызнули из глаз. И ответною слезою Был исполнен шепот слов: «Я... увы... была душою... Устроителя балов...». А!.. сочувственно звенели В горних сферах голоса. И все более светлели, Прояснялись небеса. И божественным глаголом Преисполнилася высь: «Отойди, о воин, голый, И, певец, посторонись! Ты одна, душа святая, Будешь вечный мир вкушать!» И открылись двери Рая, И захлопнулись опять. Дон Аминадо. 1927 год.

На земле—война... А в тучах Три валькирии летучих День и ночь поют над ней. Взмылив облачных коней: «Власти — спорят, люди — страждут. Короли господства жаждут. Власть — первейшее из благ. Добродетель — в звоне шпаг. Хэй, несчастные, поверьте: Не спасёт броня от смерти. Пал герой, глаза смежив. Лучший мёртв, а худший — жив. Флаги. Арки. Стол накрытый. Завтра явится со свитой Тот, кто лучших одолел И на всех ярмо надел. Вот въезжает триумфатор. Бургомистр или сенатор Подлецу своей рукой Ключ подносят городской. Хэй! Венцы, гирлянды, лавры! Пушки бьют, гремят литавры. Колокольный звон с утра. Чернь беснуется: «Ура!» Дамы нежные с балкона Сыплют розы восхищённо. И, уже высокочтим, Новый князь кивает им». Генрих Гейне, перевод Л. Гинзбурга. На иллюстрации фрагмент одного из работ Птичника.

Королева Британии тяжко больна, Дни и ночи ее сочтены. И позвать исповедников просит она Из родной, из французской страны. Но пока из Парижа попов привезёшь, Королеве настанет конец... И король посылает двенадцать вельмож Лорда-маршала звать во дворец. Он верхом прискакал к своему королю И колени склонить поспешил. — О король, я прощенья, прощенья молю, Если в чем-нибудь согрешил! — Я клянусь тебе жизнью и троном своим: Если ты виноват предо мной, Из дворца моего ты уйдешь невредим И прощенный вернёшься домой. Только плащ францисканца на панцирь надень. Я оденусь и сам, как монах. Королеву Британии завтрашний день Исповедовать будем в грехах! Рано утром король и лорд-маршал тайком В королевскую церковь пошли, И кадили вдвоем и читали псалом, Зажигая лампад фитили. А потом повели их в покои дворца, Где больная лежала в бреду. С двух сторон подступили к ней два чернеца Торопливо крестясь на ходу. — Вы из Франции оба, святые отцы? — Прошептала жена короля. — Королева, — сказали в ответ чернецы, Мы сегодня сошли с корабля. — Если так, я покаюсь пред вами в грехах И верну себе мир и покой! — Кайся, кайся! — печально ответил монах. — Кайся, кайся! — ответил другой. — Я неверной женою была королю. Это первый и тягостный грех. Десять лет я любила и нынче люблю Лорда-маршала больше, чем всех! Но сегодня, о боже, покаюсь в грехах, Ты пред смертью меня не покинь!.. — Кайся, кайся! — сурово ответил монах. А другой отозвался: — Аминь! Зимним вечером ровно три года назад В этот кубок из хрусталя Я украдкой за ужином всыпала яд, Чтобы всласть напоить короля. Но сегодня, о боже, покаюсь в грехах, Ты пред смертью меня не покинь!.. — Кайся, кайся! — угрюмо ответил монах. А другой отозвался: — Аминь! — Родила я в замужестве двух сыновей, Старший принц и хорош и пригож, Ни лицом, ни умом, ни отвагой своей На урода отца не похож. А другой мой малютка плешив, как отец, Косоглаз, косолап, кривоног!..— — Замолчи! — закричал косоглазый чернец. Видно, больше терпеть он не мог. Отшвырнул он распятье, и, сбросивши с плеч Францисканский суровый наряд, Он предстал перед ней, опираясь на меч, Весь в доспехах от шеи до пят. И другому аббату он тихо сказал: — Будь, отец, благодарен судьбе! Если б клятвой себя я вчера не связал, Ты бы нынче висел на столбе! Перевод народной английском баллады С. Я. Маршака. 1938 год.

Меняется страна Америка. Придут в ней скоро Негры к власти. Свободу, что стоит у берега, под негритянку перекрасят. Начнут посмеиваться Бедные Над всякими Миллионерами. А некоторые будут Белые пытаться притвориться Неграми. И уважаться будут Негры. А Самый Черный будет славиться. И каждый Белый будет первым при встрече с Негром Негру кланяться. Владимир Уфлянд. 1958 год

Последние римляне И был Октябрь. Звонили телефоны. Имел хожденье русский пневматик. И был билет. И ставка на мильоны. И жизнь была. И рюмка. И шашлык. И, несмотря на массу осложнений, На полный мрак, на кризис мировой, Какое-то беспутство или гений Спасали нас от бездны роковой. А между тем под сланцами, под мглистым Покровом глыб, безумьем обуян, Уже дышал дыханием нечистым, Уже пылал и пенился вулкан. И желт был дым в фарватерах, в воронках... И, помолясь безжалостным богам, Вставал монгол и шел на плоскодонках От устьев рек к безвестным берегам. Из тундр пешком спешили алеуты, И пел шаман в убийственной тоске. И вел киргиз худой и необутый, Киргизский вождь в коровьем башлыке. И шум стоял во всем авиахиме, И горизонт был сумрачен и хмур, И говорил словами, и плохими, Какой-то тип, оратор и манчжур. События шли стремительно и быстро, Гремела сталь, и цокал пулемет, Во всей Европе не было министра, Который спал бы ночи напролет... А мы, глупцы, переводили стрелку, Платили тэрм, писали пневматик И покупали кошку или белку, — Для жен. Для шуб. На женский воротник... Дон Аминадо. 1933 год.

Я на мир взираю из-под столика, Век двадцатый — век необычайный. Чем столетье интересней для историка, Тем для современника печальней. Николай Глазков, 1950 год.

«Моей любимой невдомек, — Подумалось недавно мне, — Что сделал я и чем помог Своей измученной стране». Померкло солнце предо мной, И ускользающую нить Ловя, припомнил я с тоской, Как трудно это объяснить, Как восклицал я каждый год, Овладевая тайной слов: «Теперь она меня поймет, Я объяснить готов». Но если бы и вышло так, На что сгодился б вьючный вол? Я бы свалил слова в овраг И налегке побрел. Уильям Батлер Йейтс.

Король был на острове Фуле; По гроб он был верен душой. Ему, умирая, подруга Вручила бокал золотой. Всей жизни бокал стал дороже! Его, что ни раз, осушал. Он жадно вонзал в него очи И жадно до дна выпивал. Когда же почуял кончину, Король города сосчитал, - Всё отдал наследнику царство, Не отдал дареный бокал. И сел он за пир, как бывало. С ним рыцари сели кругом - В высоком, наследственном зале, Там - в замке, на бреге морском. Вставал он тут, бражник старинный, Последний бокал осушал, - И разом он в волны бросает Святой, заповедный бокал! И видел, как несся, сверкая, Как в бездну пошел он ключом. Закрылись тогда его очи, Ни капли уж не пил потом. Гëте. Перевод В.И. Краснова. 1841 год.

Когда тревога свяжет И холодно в груди, К ступеням Эрмитажа Ты в сумерки приди, Где без питья и хлеба, Забытые в веках, Атланты держат небо На каменных руках. Держать его махину Не мед — со стороны. Напряжены их спины, Колени сведены. Их тяжкая работа Важней иных работ: Из них ослабни кто-то — И небо упадет. Во тьме заплачут вдовы, Повыгорят поля, И встанет гриб лиловый, И кончится Земля. А небо год от года Всё давит тяжелей, Дрожит оно от гуда Ракетных кораблей. Стоят они, ребята, Точеные тела, Поставлены когда-то, А смена не пришла. Их свет дневной не радует, Им ночью не до сна, Их красоту снарядами Уродует война. Стоят они, навеки Уперши лбы в беду, Не боги — человеки, Привыкшие к труду. И жить ещё надежде До той поры, пока Атланты небо держат На жилистых руках. Александр Городницкий, 1965 год.