Фридрих Ницше По ту сторону добра и зла Всякий глубокий ум нуждается в маске, — более того, вокруг всякого глубокого ума постепенно вырастает маска, благодаря всегда фальшивому, именно, плоскому толкованию каждого его слова, каждого шага, каждого подаваемого им признака жизни.
KOROSTELEVA
«Есть только явь и свет» Для связи: @AnastasiyaAthanasia Поэт, религиовед
-
-
Надевающий маску совершает превращение, не меняя тела. Метаморфоза начинается там, где существо подходит к собственной границе: она происходит либо как переход за неё, либо как пребывание на самом пороге. Граница таит в себе возможность перехода, а значит, и возможность превращения.
-



+2
Прочитала доклад на круглом столе религиоведческого кружка МГУ. С моей темой совпало ещё два выступления, хотя я думала, что она несколько неочевидна. Но, вероятно, 31 октября многих натолкнуло на тему ряжения. Ключевая мысль моего доклада состояла в том, что метаморфоза не обязательно должна быть телесной. У Овидия человек становится деревом или птицей, тогда как в обряде, благодаря маске, тело остаётся прежним: меняются имя, роль, время, пространство и взгляд. Маска — не единственная форма, в которой невидимое становится видимым. К таким формам относятся также статуя и икона. Но только маска обеспечивает присутствие в действии. Маска не изображает превращение, но делает его возможным. Маска божества превращает человека в место присутствия иного. Театральная маска позволяет ему созерцать собственное превращение. Обрядовая маска впускает в общину смерть, зверя, хаос, предка, дабы ежегодно обновлять космический порядок. Общее у этих масок одно: они переводят человека в режим, в котором более не он действует, но Образ, который изображён на маске.
-


Философский факультет МГУ переосмыслил русский космизм под неожиданным углом 😁 Такое зеркало встречает при входе; а также русские философы, вместо которых некогда хотели поместить античных)
-
repost
В честь поминальной даты - стихотворение с фольклорным сюжетом АТ363 "Жених-стригой" ⠀ 🖤Мирча Стреинул - Песнь любви ⠀ Сегодня - первый снегопад, Ах, во дворе белó, тоска! В печали ты сверкаешь ярче, Моя прекрасная звезда. ⠀ И мундгармоники игра Звучит; а снег сегодня алый. Давай разделим вместе вечность! Гляди: еще звезда упала! ⠀ Дурманом дышит сено; Нежно Скользишь по шее ты рукой, По коже голой... ...Волки воют - И о неистовых объятьях Тоску наводит волчий вой ... Я пред тобой - Страстный стригой В синей рубахе из льна. Отблеск луны - поцелуй мой, Ядом наполнен мой взгляд. ⠀ По голым полям с тобой вместе В санях погребальных помчим; Сегодня снега рдеют алым, Нас мертвые ждут – поспешим! ⠀ Одиноким зраком во мраке Полыхнет фонарь нам вослед. Лик луны потемнеет от крови, И прольется на нас поздний свет; На печально поникшие чёла, Увлажненные пóтом, сойдет, Да звезда с небосвода ночного, Предвещая судьбу, упадет. Черновцы, 1939 🩸Пер. с румынского - Юлия Горноскуль
-
edited
Мне удалось частично послушать интереснейшую конференцию Института славяноведения РАН, посвящённую погребальной культуре народов Балкан, — «Славяно-неславянские пограничья: похоронно-поминальный обряд в этнолингвистическом освещении». Видеоконференция проходила сегодня, но продолжится и завтра, 31 октября. В первый день был представлен ряд ранее нигде не публиковавшихся материалов, многие из которых были явлены в формате видеозаписей различных фольклорных практик; был показан в том числе и фрагмент фильма о мифоритуальной традиции коми-пермяков. Всё-таки этнография — очень интересная сфера. Не понимаю гуманитарных теоретических наук, полностью оторванных от практического, полевого исследования. Когда наблюдаешь за исследованиями в области этнографии, совершенно явственно ощущаешь реальные результаты труда, потому что собранный в экспедициях, в опыте живого общения материал, а также снятые на его основе художественные и документальные фильмы — это никак не заменить и не сымитировать. Это не количественный, а качественный результат, связанный также с включённым наблюдением исследователя, глубоким погружением и пониманием традиционной культуры. Испытываю огромную тоску, когда слушаю о том, как живут люди в сёлах, в которых ещё сохранились крупицы традиционной обрядности, оттого что понимаю: возврат туда невозможен. И всё же в этом есть огромная прелесть, невероятная красота и чистота, которая исходит из самой земли, из образа быта, а не спущена и не навязана сверху, из социальной инстанции. Иллюстрация: Девушки в народном румынском костюме («Вэлишоара — По дороге в церковь»). Фото Румынии начала XX века. Автором является этнограф Ромулус Вуя.
-
repost
Постраду́лька – наемная работница (Урал). Словарь народного говора Камышловского уезда // Из фольклорного наследия И. Я. Стяжкина. Т. 1. Уральские сказки. Екатеринбург. 2002. С. 323. Минутка этнографии #народная_азбука
-
repost
Могучий технический прогресс многократно уменьшил затраты человеческого времени на изготовление одежды и предметов быта, затем - на передвижение, после - на получение пищи, теперь - на добычу знаний. Навсегда освободив человека от этих занятий, на своей вершине прогресс подарил ему время для просмотра коротких видео в интернете.
-
repost В ситуации Постмодерна традиционализм и нигилизм во многом оказываются тождественны. Симулируя "голос Традиции", одно без труда конвертируется в другое — оставляя сакральное и бытие вне поля мышления и экзистенции. Самая эффективная стратегия эсхатологии — это Забвение, но оно свершается не в молчании отсутствия вещи для разговора, — но в безумной и бессодержательной болтовне якобы об этой вещи. Иными словами, в нашу эпоху самый эффективный способ похоронить любую традицию — это говорить о ней как можно чаще и напыщеннее.
-



✨
-



+1
Послушала виолончель 1687 года — ровесницу Баха, и Бах звучал на ней среди прочего 🌚 Также интересно совпало, что на концерте практически все подобранные композиторы были юбилярам — Моцарт (к 270-летию), Бетховен (к 255-летию), Дворжак (к 185-летию), Прокофьев (к 135-летию). Всё тот же музей Серебряного века, в котором недавно была. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 P.S. Обратила внимание на футуристическую афишу «Победы над солнцем». И как же это символично и продуманно со стороны футуртстов, деятельность которых в самом деле была направлена на символическое ниспровержение солнца, т.е. титаническую борьбу с высоким порядком)
-
edited Евгений Головин Жизнь — беспрерывная импровизация и никакой аналитике не поддается; «прошлое» и «будущее» суть церебральные фантомы; окружающие вещи и люди есть то, за что они себя выдают.
-
edited
16 лет со дня смерти Адмирала🚤 Тот, кто идет против дня, не должен бояться ночи 💔
-
repost Некоторые древнерусские прозвища, зафиксированные за XV-XVII вв: ❤️ Свистун Неблагословенный ❤️ Песья Старость ❤️ Дурак Бородатый ❤️ Волкохищеной Собака ❤️ Мясная Голова ❤️ Толстые Пальцы ❤️ Умойся Грязью
-
repost "Важно прояснить статус текста как он присутствует в нашей европейской интеллектуальной традиции. Письмо и текст суть метафоры смерти. Текст есть фиксированная форма окостеневшего логоса, который произрастая отрывается и противопоставляет себя устному мифосу. Важно учитывать досократическую взаимозаменяемость понятий мифос и логос, означающих именно речь. Мы же говорим о позднем семантическом сдвиге в понимании логоса, который в рамках авраамической теологии был зафиксирован в формуле «Бога-Логоса», прямым выражением воли и промысла которого являются священные тексты. Текст же есть труп мифоса, зафиксированный как он есть на момент записи и превращенный в некий «канон» для любых последующих попыток реконструкций прерванных традиций на основе фольклора и этнографии. Можно провести аналогию с тем, что окончательная индивидуация Dasein совершается в смерти, когда его бытие завершается, когда ставится точка в конце жизни. По аналогии, священное, превращенное в канонический и догматический текст, в «святую книгу» — это культурно апроприированное, завершенное и укрощенное, ergo мёртвое священное. Деррида только размыкает модальность смысла, интерпретации этого, отныне никем-не-данного текста. План текста Деррида есть плоский план смерти без смысла, потому что труп — это и знак без означаемого, радикальный отказ от любых форм разговора, диалога, живой звучащей речи[1]. Смерть, — пишет Томас Махо, — есть нулевой знак тишины. Письмо и книга суть границы, через которые молчание просачивается и фиксирует речь в текст. Написание текста есть парадоксальная работа поэзиса слова в пространстве неразличимости и соприсутствия смерти. Даже устоявшиеся издревле способы написания текстов всегда действуют по правилу выведения слова чёрнилами по более светлому фону; невольно акцентируя классическую цветовую дуальности жизни и смерти. Третий цвет в этом деле — красный. Когда автор либо буквально переходит с чернил на кровь, либо пишет столь откровенно, обнажая свой экзистенциальный разрыв, что про его текст говорят, что он «написан кровью». В таком случае именно присутствие авторского голоса (крика) размыкает текстуру в область витального, аутентичного и большего, чем просто текст. Аналогичную траекторию мы встречаем и в философии истории Освальда Шпенглера, который отождествлял органичную форму живой Культуры с поэзией, религией и символом, а позднюю стадию остывающей и костенеющей Цивилизации с наукой, техникой и знаком[2]. По аналогии с мифосом и логосом, можно говорить о редукции поэтического символа к строгому знаку, и о последующем распаде знака в Постмодерне: утрате фактического означаемого, пусть даже в рамках модерной «реальности», и переходе к свободным потокам семиургии и к конвенциональному номинализму. Знак может означать что угодно, и любая вещь может обозначаться любым произвольным знаком; что и соответствует желаемому Деррида состоянию non-sense. Мёртвые не говорят, но ими можно чревовещать — так и поступает порождающий игру смысла и нон-сенса текст и его потребитель, который видит в нём то, что хочет и только. Всё есть текстура смерти, на плоскости которой вспыхивают метафоры, дейксисы и фантазмы как бег следов и виртуалов. Иоганн Гутенберг — это один из ключевых концептуальных персонажей для археологии истории Постмодерна, потому что он есть медиатор-и-машина смерти между Библией и Деррида. Он переводит смерть из области «святой текстуры», подверженной демонологическим вторжениям в работу ума и руки переписчика — в сферу массовой техники. Человек из субъекта, всё же работающего с логосом на кончике гусиного пера, превращается в обслуживающий пресс-машину трудовой персонал, в пролетария некротекстогенеза. Импакт Гутенберга есть основание Тёмного Просвещения, а книга — например, «Энциклопедия», — становится символом эгалитарного доступа к знанию, одним из первых прометеевых даров новой парадигмы, основанной на рассчитывающем мышлении Gestell". фрагмент [1] См.: Махо Т. «Метафоры смерти. О логике трансцендентного опыта». [2] См.: Шпенглер О. «Закат Европы».
-
repost
В чем причина того, что ничто редкостное больше не может существовать и что для редкостного не хватает сильных? Потому что все прежде было рассчитано на посредственность, потому что все делается доступным; потому что все изготавливаемо и мгновенно становится повсюду известным каждому. Однако это перечисленное есть только следствие неспособности к готовности для редкостного, — которое зачастую и надолго отказывает в себе и в отказе все же указывает обратно на себя. Неспособность измерить значение указания (des Winkes) и в этом из-мерении двигаться без защиты и следовать указанию. А еще существует редчайшее во всем и каждом — Бытие — еще более странное, чем Ничто, поскольку оно само только отбрасывает Ничто как свою самую собственную тень. (Martin Heidegger. Überlegungen VI/25)
-
repost Эмиль Чоран о метафизике любви. Отрывок из «Сумерки мыслей» Двусмысленность любви проистекает из того, что ты счастлив и несчастен одновременно, а мука уравновешивает сладость, в едином вихре. Поэтому несчастье возрастает тем больше, чем сильнее женщина тебя знает и любит. Безмерная страсть заставляет сожалеть: у морей есть дно, и жажду погружения в беспредельное ты утоляешь в бесконечности лазури. По крайней мере, небо не знает границ и кажется созданным по мерке вертикального самоубийства. Любовь — искушение утонуть, соблазн глубины. Этим она похожа на смерть. Так объясняется, почему чувство конца свойственно лишь натурам эротическим. Любя, нисходишь к самым корням жизни, к роковой свежести смерти. [...] В подъемах и спусках любви слишком много счастья и слишком много несчастья, и сердце слишком тесно для ее измерений. Эротика исходит из-за пределов человека; она захлестывает и разрушает его. Потому, затопленный её волнами, перестаешь замечать, что предметы существуют, существа суетятся, а жизнь истирается. Пойманный в сладостный сон любви, от избытка жизни и от избытка смерти забываешь и то и другое. И потому пробуждению от любви вслед за ее непредвиденными терзаниями сопутствует ясное и безутешное крушение. Глубинный смысл любви непостижим ни для "гения рода", ни даже преодолением индивидуальности. Кто поверит, что она достигает столь бурной интенсивности, столь нечеловеческой серьезности, если бы мы были лишь орудиями в процессе, где лично проигрываем? И кто мог бы допустить, что мы вступаем в такие огромные страдания лишь для того, чтобы быть всего лишь жертвами? Ни мужской, ни женский пол не способны на столь великое отречение, ни на столь великое мученичество. В сущности, мы любим, чтобы защититься от пустоты существования, как реакция против нее. Эротическое напряжение нашего существа есть болезненная полнота, заполняющая пустоту внутри нас и вне нас. Без нашествия сущностной пустоты, разъедающей ядро естества и разрушающей необходимую иллюзию бытия, любовь была бы лёгким упражнением, приятным предлогом, а не таинственной реакцией и не сумеречным метанием. Ничто, окружающее нас, страдает от присутствия Эроса, который и сам есть обман, тронутый существованием. Из всего, что доступно чувству, любовь — это минимум пустоты, от которого мы не можем отказаться, не раскрыв объятий естественной, банальной и вечной бездне. Будучи максимумом жизни и смерти, любовь есть выражение интенсивности в пустоту. А всякая интенсивность — страдание пустоты. Перенесли бы мы муку любви, если бы она не была орудием против космической скуки, против имманентного гниения? Склонялись бы мы к смерти с восторгом гения? Склонялись бы мы к смерти с восторгом и вздохами, если бы не находили в ней пути к небытию? #Zitat
-
edited viral Поражает, насколько поэтика Бродского местами близка «прозрениям» объектно-ориентированной онтологии. В «Натюрморте» вещи привлекательны именно тем, что не пропускают через себя человеческое: они приятнее людей и слов, которые те изрекают: Вещи приятней. В них нет ни зла, ни добра внешне. А если вник в них — и внутри нутра. Вещь не обретает никакой окраски оттого, что человек вступает с ней в отношения, а значит, что объект существует не только для нас. В ООО, в частности также у Грэма Хармана, вещь тоже не исчерпывается отношением с ней и всегда отчасти ускользает. Внимание Бродского к вещам производит подобный эффект — для Бродского, как и для ООО, человек перестаёт быть мерой всех вещей. Стихотворение про «апофеоз частиц» — отдельная история: «Падаль», выдохнет он, обхватив живот, но окажется дальше от нас, чем земля от птиц. Потому что падаль — свобода от клеток, свобода от целого: апофеоз частиц. «Падаль» обычно обозначает то, что вызывает отвращение, но Бродский смещает фокус от целого — на распад целого, на самостоятельную жизнь частиц, скрытую за этим словом. Таким образом, реальность вещи не совпадает с тем, чем она являет себя человеку. Бродский не только утверждает автономный статус вещи, но и всматривается в её исчезновение и распад. В той или иной мере всякая поэтика распада также предвосхищает ООО.
-
edited Разновидности апофатики Швабра, епитрахиль пыль не сотрут. Сама вещь, как правило, пыль не тщится перебороть, не напрягает бровь. Ибо пыль — это плоть времени; плоть и кровь. — Иосиф Бродский Материализм можно понять как апофатическую теологию, но неполную или вывернутую наизнанку. Он отнимает у мира трансцендентное измерение, но тем самым не устраняет вопрос о предельном основании — он просто отвечает на него отрицательно, делая отсутствие своим последним основанием. В обоих случаях речь идёт о пределе описания, однако апофатика понимает этот предел как указание на непостижимое бытие, а материализм — как свидетельство отсутствия всякого бытия за пределами явленного. Когда апофатическая теология не находит Бога среди вещей, материализм тоже Его не находит — и на этом останавливается. Если мистик отрицает всякое определение Бога, чтобы не свести Его к сущему, то ошибка атеизма состоит в том, что он принимает это отсутствие среди вещей за доказательство Его отсутствия. Тем не менее материализм очень чуток в отношении интуиций отсутствия, чего стоят одни прозрения объектно-ориентированных онтологов. Вещь всегда отступает за пределы того, как она является нам или как используется другими вещами. У Грэма Хармана это выражено понятием «изъятия» объекта: реальность никогда не исчерпывается присутствием, описанием или отношением. Даже у Тимоти Мортона экологический объект — гиперобъект — не сводим к одному из своих проявлений и не может быть полностью охвачен. Здесь материализм обнаруживает неожиданную близость к апофатике. Он более не настаивает на прозрачности мира, но напротив, утверждает избыток сущего, истолковывая его не как присутствие трансцендентного, а как безличную глубину материального. Бог исчезает, однако сохраняется апофатическая интуиция: самое существенное не совпадает с тем, что может быть предъявлено. В этом смысле объектно-ориентированная онтология — это черный двойник теологии — который на самом деле не столь далеко ушел от нее, насколько может показаться на первый взгляд. ООО сохраняет мотив сокрытия, непостижимости и не-сводимости, освобождая его от Бога и помещая внутрь самой материи. Трансцендентное не покидает мир окончательно — оно распределяется по вещам, каждая из которых оказывается больше своих свойств, отношений и явлений. Их мысль сохраняет апофатическую форму после отказа от теологического содержания.
-
edited Модерн не устраняет космологию. Он утверждает космологию отсутствия, объявляя священным — отсутствие священного.
- Older posts