"Важно прояснить статус текста как он присутствует в нашей европейской интеллектуальной традиции. Письмо и текст суть метафоры смерти. Текст есть фиксированная форма окостеневшего логоса, который произрастая отрывается и противопоставляет себя устному мифосу. Важно учитывать досократическую взаимозаменяемость понятий мифос и логос, означающих именно речь. Мы же говорим о позднем семантическом сдвиге в понимании логоса, который в рамках авраамической теологии был зафиксирован в формуле «Бога-Логоса», прямым выражением воли и промысла которого являются священные тексты. Текст же есть труп мифоса, зафиксированный как он есть на момент записи и превращенный в некий «канон» для любых последующих попыток реконструкций прерванных традиций на основе фольклора и этнографии. Можно провести аналогию с тем, что окончательная индивидуация Dasein совершается в смерти, когда его бытие завершается, когда ставится точка в конце жизни. По аналогии, священное, превращенное в канонический и догматический текст, в «святую книгу» — это культурно апроприированное, завершенное и укрощенное, ergo мёртвое священное. Деррида только размыкает модальность смысла, интерпретации этого, отныне никем-не-данного текста. План текста Деррида есть плоский план смерти без смысла, потому что труп — это и знак без означаемого, радикальный отказ от любых форм разговора, диалога, живой звучащей речи[1]. Смерть, — пишет Томас Махо, — есть нулевой знак тишины. Письмо и книга суть границы, через которые молчание просачивается и фиксирует речь в текст. Написание текста есть парадоксальная работа поэзиса слова в пространстве неразличимости и соприсутствия смерти. Даже устоявшиеся издревле способы написания текстов всегда действуют по правилу выведения слова чёрнилами по более светлому фону; невольно акцентируя классическую цветовую дуальности жизни и смерти. Третий цвет в этом деле — красный. Когда автор либо буквально переходит с чернил на кровь, либо пишет столь откровенно, обнажая свой экзистенциальный разрыв, что про его текст говорят, что он «написан кровью». В таком случае именно присутствие авторского голоса (крика) размыкает текстуру в область витального, аутентичного и большего, чем просто текст. Аналогичную траекторию мы встречаем и в философии истории Освальда Шпенглера, который отождествлял органичную форму живой Культуры с поэзией, религией и символом, а позднюю стадию остывающей и костенеющей Цивилизации с наукой, техникой и знаком[2]. По аналогии с мифосом и логосом, можно говорить о редукции поэтического символа к строгому знаку, и о последующем распаде знака в Постмодерне: утрате фактического означаемого, пусть даже в рамках модерной «реальности», и переходе к свободным потокам семиургии и к конвенциональному номинализму. Знак может означать что угодно, и любая вещь может обозначаться любым произвольным знаком; что и соответствует желаемому Деррида состоянию non-sense. Мёртвые не говорят, но ими можно чревовещать — так и поступает порождающий игру смысла и нон-сенса текст и его потребитель, который видит в нём то, что хочет и только. Всё есть текстура смерти, на плоскости которой вспыхивают метафоры, дейксисы и фантазмы как бег следов и виртуалов. Иоганн Гутенберг — это один из ключевых концептуальных персонажей для археологии истории Постмодерна, потому что он есть медиатор-и-машина смерти между Библией и Деррида. Он переводит смерть из области «святой текстуры», подверженной демонологическим вторжениям в работу ума и руки переписчика — в сферу массовой техники. Человек из субъекта, всё же работающего с логосом на кончике гусиного пера, превращается в обслуживающий пресс-машину трудовой персонал, в пролетария некротекстогенеза. Импакт Гутенберга есть основание Тёмного Просвещения, а книга — например, «Энциклопедия», — становится символом эгалитарного доступа к знанию, одним из первых прометеевых даров новой парадигмы, основанной на рассчитывающем мышлении Gestell". фрагмент [1] См.: Махо Т. «Метафоры смерти. О логике трансцендентного опыта». [2] См.: Шпенглер О. «Закат Европы».