SergeiMedvedev

Обсуждаем с Ivan Tolstoy приключения Солженицына -- и как во Владивостоке памятник убирали и возвращали (видимо, все же по окрику из Кремля), и как бывший зэк, диссидент и борец с КГБ пошел в лапы к чекисту. В очередной раз вернулись к теме Солженицына со взглядом из 2026го и с точки зрения войны с Украиной. Предвещал ли он ее? Приближал ли со своей идеей триединого народа (плюс Северный Казахстан до кучи)? Поддержал ли бы он ее? ... Слава богу, он не дожил, и мы не будем знать ответа. А фото совершенно эпичное: Солж сидит, как восковая фигура протопопа Аввакума, а сзади, потирая лапы и плотоядно улыбаясь, заходит Сатана со своей искусительной речью. https://www.svoboda.org/a/neudobnyy-solzhenitsyn-komu-meshaet-pamyatnik-pisatelyu/33894827.html

"Андрей Шарый: Это не первая волна общественных протестов в Сербии на моей памяти. Сейчас на улицы вышли дети тех, кто двадцать пять лет назад начал, но не доделал демократическое дело. Первые волны захлебнулись: система оказалась сильнее. В Сербии уже вроде бы устанавливалась более демократическая власть, но через десятилетие после Слободана Милошевича к власти пришёл его фактический наследник Александр Вучич. Посмотрим, что будет теперь: проблем у победителей выборов много, и косовская проблема среди них далеко не главная. Все известные мне серьезные аналитики говорят, что сильного внешнеполитического изменения в Белграде не будет: ни введения санкций против России, ни изменений по Косову. Если удастся "сдвинуть" внутреннюю политику, тогда, возможно, на повестку выйдет политика внешняя. Но система настолько прогнившая и жёстко устроенная, что без люстрации существенные перемены, как считают многие эксперты, проблематичны. Сергей Медведев: Можно ли сказать, что в основе сербской идентичности лежат потеря и травма? Андрей Шарый: Отчасти да. Страна потеряла множество территорий, которые считает своими. После Второй мировой войны Югославия на протяжении двух-трех десятилетий играла роль, значительно превышавшую её геополитический потенциал: Движение неприсоединения, маршал Тито в белом кителе в качестве уважаемого гостя в Лондоне, Дели, Москве. Потеря национального престижа, территорий, финансового благосостояния не могла не сказаться на общественных умонастроениях. С той поры сменилось уже два поколения, но ощущение утраты в глубинном народе, полагаю, живёт. Но не только в традиционной части общества: для городского класса жизненные перспективы тоже связаны с ощущением потери. Образованный класс хочет в Европу, считает себя её частью, но Сербию не берут в Евросоюз. Это порождает горечь и тревогу. При этом Тито не надо героизировать: социалистическая Югославия была жёсткой авторитарной диктатурой с политическими репрессиями. Идентичность "второй Югославии" строилась на победе в партизанской антифашистской войне. Сейчас строить новую идентичность особенно не на чем, на поражениях строить будущее очень сложно." По следам сербских протестов поговорили с коллегой Andrey Shary о сербской идентичности и похоронах Младича, о травме и потере Косово как основе национального мифа, о "сербском мире" как отражении "русского мира" и о сложном пути Сербии в Европу. https://www.svoboda.org/a/zachet-po-demokratii-kak-studenty-pomenyali-vlastj-v-serbii/33890182.html

Справедливо пишет Dmitry Chernyshev -- это война обрушивает не только миф о "второй армии мира", но всю структуру российской державной мифологии, прежде всего связанную со Второй Мировой. То есть мифы о "солдатах-освободителях", конечно, остаются, но это уже пустые оболочки, которые продавать новым поколениям или внешним аудиториям будет все сложнее. Парадоксальным образом, Путин обнуляет не только конституцию, оппозицию и российское мужское население, но весь идейный фундамент своего реставрационного проекта. "Война с Украиной разрушила не только новые военные мифы (о второй армии мира, о самых лучших российских танках, о братских народах, о полном превосходстве России на Черном море и пр), но рикошетом обрушила и старые пропагандистские мифы времен Второй Мировой. То, что раньше казалось немыслимым, сегодня стало вполне возможным. Например, миф о том, что разгром немцами Красной армии был связан с неожиданным нападением Гитлера и устаревшей военной техникой. В этой войне Россия и напала неожиданно первой и техника у нее была современнее. Да и больше боевой техники у России было в некоторых родах войск — на порядок. Не только в технике все дело. Или миф о непревзойденной стойкости русских солдат — Брестская крепость, дескать, сражалась целый месяц. Очень любили советские пропагандисты напоминать, что Дом Павлова обороняли дольше (58 дней), чем вся Франция (46 дней). Нет ни в одной стране мира таких чудо-богатырей. Но вот Малая Токмачка держится уже более 1500 дней. Сравнивать сказки про 28 героев-панфиловцев с настоящими героями-киборгами, защищавшими Донецкий аэропорт, я даже не буду. Очень возмущало советских пропагандистов соотношение потерь в первые годы войны — десять к одному. Дескать это оговорили нашу героическую армию продажные борзописцы. Не могло быть такого и все — наши великие полководцы воевали не числом, а умением. Но сегодня на некоторых участках российская армия теряет в 20 раз больше солдат, чем украинская. Гнусным поклепом называли пропагандисты и массовое мародерство красноармейцев во время Второй Мировой. Но сегодняшняя российская армия с ворованными унитазами и тут верна славным традициям. То у Попова Вовчика отец пришел с трофеями. Миф про «малой кровью и на чужой территории» — повторили с избытком. Ужасы нацистских лагерей россияне тоже смогли повторить — и массовые пытки пленных украинцев, и избиения, и голод. Липкое вранье о том, что советская армия победила бы Гитлера и без украинцев я даже комментировать не буду. p.s. Российская пропаганда десятилетиями вбивала людям в головы миф о военной мощи как о продолжении исторической славы. Цену этой «славе» вы видите сегодня. Такого несмываемого позора на России не было давно."

Какие культурные в России пошли террористы. Готовили теракт не на Черкизовском рынке, не на Казанском вокзале, не на стадионе, не в торговом центре и даже не в попсовом Парке культуры, а в музее-заповеднике Царицыно, в холодный осенний день, среди опустевших аллей и зачехленных статуй. А сколько еще прекрасных мест для терактов найдется в столице -- заповедники Кусково, Коломенское, Узкое, сколько еще полков ОМОНа можно отправить в эти зачарованные уголки, чтобы сотрудники, аукаясь и шурша осенней листвой, бродили между вековых лип и дубов.

В нашем доме всегда подписывались на газеты. Отец на интеллигентские "Известия" и "Литературку", бабушка на "вечерку" ("Вечернюю Москву", где в том числе публиковались номера погашенных облигаций сталинских займов), я, смешно сказать, на "Пионерку" ("Пионерскую правду" -- я долго был искренним пионером и комсомольцем). В перестройку остались "Известия" с потрясающим отделом экономики, появились яковлевские "Московские Новости" (помню, как толпились у стендов на Пушкинской, словно на парижских бульварах), потом стал приходить искрометный "Коммерсантъ", уже другого Яковлева, с роскошным отделом культуры и респектабельным Weekend-ом... Потом я надолго уезжал из России, но там тоже были бумажные газеты, в Нью-Йорке NYT (меня даже больше интересовала секция Metro и объявлений), в Баварии была Suddeutsche Zeitung, это целая институция, особенно стостраничный воскресный выпуск с обязательным гигантским "фельетоном", например "Ницше и смех", который полагалось читать после воскресного обеда, в кресле с чашкой кофе... А потом от всего этого бумажного великолепия, оставлявшего на пальцах легкий глянец и следы типографской краски, осталась только "Новая" -- как последний артефакт уходящей эпохи печатного слова. Уже вовсю развернулся интернет, но моя подруга убедила меня подписаться на бумажную версию, и я следовал этому совету до самого конца жизни в России. Я был едва ли не единственным во всем доме в Крылатском, кто получал в ящик не только рекламный хлам и штрафы ГИБДД, но настоящую бумажную газету, а потом еще и на дачу, в Мозжинке -- ходил к ящику по скрипучему снежку. И в "Новой" была старая школа -- не только в бумажном формате, но в основательности подхода к журналистике, к верстке, иллюстрации, искусству заголовка, к подвалам, мнениям, к лучшей в России репортерской школе -- это была настоящая аналоговая пресса, что создала мир 19 и 20 века, но каким-то чудом сохранилась в веке 21м, и я хочу за это передать коллегам и Дмитрию Муратову глубокий поклон -- как журналист журналистам. Я в свое время пришел в эту профессию за этой самой романтикой бумаги и силой печатного слова, а не за шумом и хайпом цифровых СМИ, и в "Новой" это все хранилось до самого конца. Чудом и исключением из правил было и ее существование в военной, фашистской России. Сейчас звучит много равнодушных и циничных комментариев на ее закрытие, говорят о цене компромисса, о вынужденной самоцензуре и использовании слова "СВО", но разве это главное. Это была институция много больше этой войны и путинского режима, и не нам судить, по каким законам она выбрала жить и умереть. (И оставить весьма успешное потомство в виде НГ-Европа, которая сохранила те же принципы классической журналистики). И кстати, то же самое я скажу о бывшем "Эхе Москвы": это была важнейшая институция, хранившая дух свободы много после того, как свобода исчезла в самой стране. Можно много яда сейчас вылить по поводу Венедиктова и его незаменимой роли в системе путинской власти (хотя он всего лишь яркий представитель эпохи трикстера, по Липовецкому -- где и Путин, и его духовный отец Жириновский, и Дугин, и Соловьев, и Сурков, и Венедиктов -- все они трикстеры, и феерические дни рождения Эха были теми самими карнавалами трикстерства, балами Сатаны) -- но несомненно, что он создал важную экологическую нишу, в которой существовало и воспроизводилось какое ни есть гражданское общество. Так что смерть "Новой" -- это закономерное явление, зачистка тоталитарным режимом остатков предыдущей эпохи гибридного авторитаризма (вместе с окончательной ликвидацией "Мемориала" и снятием с выборов "Яблока", как верно заметил Александр Морозов). Не повод удивляться или убиваться от горя (снявши голову, по волосам не плачут), но повод вспомнить с благодарностью то пространство свободного слова, журналистского профессионализма и человеческого достоинства, которое она создавала. И с ностальгией -- скрип снега под валенками на пути к почтовому ящику и запах свежей типографской краски на пальцах.

На одном гвозде, на одном гвозде, Мы построили державу на одном гвозде! На гвозде к звезде, мы рулим везде, Старый конь наш бредет До сих пор борозде Фантастический новый Fertoke к Хэллоиуну и не только. Кол и мочало, Путин и Пригожин, ОМОН и Арканар, Бондарчук и Богомолов, Михалков и Гергиев, Вышинский и Землячка -- смотреть и пересматривать, находя цитаты и аллюзии. Отдельный шок -- гигантская бутылка из-под шампанского на месте памятника Дзержинскому, гениальная идея. https://www.youtube.com/watch?v=-Ms_qJ0DJrk

Долгожданный разговор о "смертономике" с автором термина, а теперь и автором книги под тем же названием Владислав Иноземцев. Обложка огонь: фарш "русское мясо", дата упаковки -- февраль 2022го. масса 1,450,000 человек. По сути, "смертономика" это идеальный экономический и социальный механизм путинской России. Как говорит Владислав, в нем есть большая экономическая рациональность -- срезание навеса из лишних для экономики людей ("все равно бы погибли от водки"), социального балласта, которые представляли бы из себя чистый расход, -- и с другой стороны вливание триллионов рублей ("вертолетные деньги"), накачка потребительского сектора, рост зарплат, подтягивание депрессивных регионов и страт. Одновременно смертономика долгое время позволяла власти держать войну на отдалении, на периферии массового сознания -- это не мобилизация, а некий рискованный промысел, как в шабашку на севера мужа отправить, подзаработать. денег. И это же снимает с общества любые моральные вопросы и претензии к власти: они же сами на это подписались, за бабки, колхоз дело добровольное. Другое дело, что в конце 2026го это уже не очень работает: как пишет сегодня Кирилл Рогов, 37% опрошенных жителей России имеют родственника, который участвует или участвовал в войне в Украине, так что совсем вытеснить войну невозможно, но гигантские выплаты снимают остроту проблемы. А для меня в этом разговоре был важен культурно-антропологический срез, как традиционная для России культура риска, фигура "судьбы", невнимание к телу и обесценивание человеческой жизни (характерные черты рабско-крепостной цивилизации, в которой жизнь и тело раба не стоят ничего, он превращен в агамбеновского homo sacer) превратились в этот идеальный институт по производству смерти. Это же и чистая некрополитика по Мбембе: государство дифференцирует и решает, кто достоин и кто недостоин жить. И в этом смысле Путин нашел (вернее сама собой сложилась после паники мобилизации осенью 2022го) идеальную культурную форму для России 21 века -- обмен бесполезного человеческого тела на хорошие деньги, и закрутилась эта мясорубка, и конца очереди в нее не видно. Ссылка на видео эфира в комментарии.

"Звягинцев создал самое масштабное на сегодня высказывание о России эпохи так называемой СВО. Вышедший годом ранее "Господин Никто против Путина" Павла Таланкина, получивший "Оскара", – фильм талантливый, но по жанру любительский, камерный, интимный. Здесь же мы видим беспощадную фреску страшного суда, попытку ответа русской культуры на катастрофу. И не случайны были десятиминутные овации на премьере в главном зале Grand Théâtre Lumière в Каннах. "Минотавр" – это документ эпохи и гражданский поступок, авторское j'accuse, брошенное всему российскому обществу. Невиновных в фильме, по сути, нет, кроме, наверное, детей (они, традиционно для Звягинцева, жертвы социальной и семейной ситуации). Замараны все: главный герой бизнесмен Глеб и его жена Галина, их друзья, от патриота (Анатолий Белый) до пофигиста (Артур Смольянинов), замазаны мэр и менты. У каждого из них собственная "СВО": у Путина, смотрящего на нас с портрета в кабинете мэра, – украинская, у мэра – мобилизационная, у Глеба своя спецоперация – корпоративная и семейная. И в каждом случае порядок в стране, в городе, в бизнесе и в отдельной семье восстанавливается через принесение жертв – но также и за счет молчаливого согласия всех участников этого действа: точно так же в античном мифе афиняне безропотно приносили в жертву кносскому чудовищу 14 человек. И все же, признавая, что фильм – это очередной звягинцевский шедевр, аплодируя его каннским лаврам и желая успеха в оскаровской гонке, я должен сказать, что "Минотавр" не стал для меня откровением, тем очистительным катарсисом, что я испытывал на всех предыдущих фильмах мастера, – когда сила искусства превозмогает безнадежность жизни, им изображенной. Возможно, слишком долгим было ожидание премьеры и слишком высоки были ожидания, подпитанные прошлым опытом. Возможно, дело и в том, что Звягинцев в очередной раз использует испытанный прием, через трагедию отдельной семьи (того самого островка с мертвыми деревьями) показывая социальную катастрофу. И я в отдельные моменты обнаруживал, что скучаю на затянутых бытовых эпизодах, и ловил себя на мысли, что мне знакомы эти планы, эти взгляды и реплики, эти ситуации и мизансцены, что режиссер просвечивает своим рентгеном очередного пациента – Россию образца октября 2022 года, первых недель "частичной мобилизации". Но скорее всего произошло вот что: за девять лет, прошедших со времени "Нелюбви", сменилась наша оптика и границы допустимого и невыносимого. Мы живем в радикально новом мире, в новой информационной, визуальной и этической среде, в ежедневном ужасе бомбардировок Украины и тех неизведанных моральных бездн, в которые проваливается Россия. Звягинцев на протяжении двух десятилетий препарировал наше общество, показывая, как под рутиной повседневности, за семейными конфликтами таится хтоническое зло, поглощающее людей (Владимира в "Елене", мальчика в "Нелюбви", Лилю в "Левиафане") – но теперь это зло вырвалось наружу и убивает целую страну, и на этом фоне тяжелые моральные дилеммы его героев уже не так шокируют. Но одно несомненно: "Минотавр" – это самое значимое высказывание о России военного времени и весомый вклад в непрерывно идущую (и ни к чему не приходящую) дискуссию о коллективной ответственности россиян. В финале фильма примирившаяся семья под присмотром мудрого и справедливого отца летит в отпуск к морю, на Крит. Самолет начинает снижение к Ираклиону, где находится Кносский дворец, жилище легендарного Минотавра. Герои смотрят в окно на поля кучевых облаков над островом, не ведая того, что Минотавр – это не мифическое чудище. Минотавр – это они сами." https://www.svoboda.org/a/v-gostyah-u-minotavra-sergey-medvedev-o-filjme-andreya-zvyagintseva/33874861.html

Сергей Медведев: Сможет ли АдГ сдвинуть немецкую политику в трёх направлениях - антимигрантском, антиевропейском и пророссийском? Дмитрий Стратиевский: Отчасти это уже произошло. Я бы не разделял эти направления на три чёткие области, но движение повестки вправо происходит уже не первый год. Одна из причин падения рейтинга Фридриха Мерца в том, что он попытался подражать АдГ: перенять её лозунги, немного смягчить их, привести в соответствие с германским законодательством и потребностями консервативного избирателя. Этого не получилось, потому что потребитель этих лозунгов предпочитает оригинал. Что касается внешней политики - санкций против России и поддержки Украины, - то здесь федеральное правительство, по крайней мере на сегодняшний день, крепко стоит на ногах. Внезапный визит Мерца в Киев это хорошо показал. По состоянию на 2026 год я не вижу причин, по которым коалиция могла бы отойти от этой позиции и смягчить свои высказывания. Сергей Медведев: Мне также интересны успехи левых в Берлине. Здесь можно провести параллель с Нью-Йорком и его мэром Зохраном Мамдани. Почему в крупных мегаполисах усиливается левая альтернатива и насколько она угрожает системным партиям? Мария Снеговая: Я достаточно подробно исследовала так называемую теорию подковы в своей книге о восточноевропейских популистах. Речь идёт о кризисе политического мейнстрима. Когда прежняя экономическая модель перестаёт работать, предложения традиционных партий перестают устраивать существенную долю электората. Почему в больших городах альтернатива чаще возникает слева, а не справа? Здесь есть несколько объяснений. Одно из них заключается том, что в городах, как правило, живут более прогрессивные "белые воротнички". Они обычно не разделяют антимигрантскую и ксенофобную повестку, но тоже недовольны экономической ситуацией. Именно инфляция и рост цен на недвижимость в Берлине, связанный, в том числе, с миграцией, обеспечивали рост популярности левых партий." Обсудили с Дмитрием Стратиевским и Maria Snegovaya итоги немецких выборов и стремительное обрушение партийного центра от ударов справа и слева, от АдГ и Die Linke (в Берлине). А также феномен "восточногерманской" "Альтернативы" (на самом деле уже нет, она набирает и на Западе) -- через 36 лет после воссоединения Германии раскол по-прежнему не преодолен, и из-под восточных земель проглядывает старая прусская и не очень старая нацистская шинель -- денацификации на Востоке, по сути, не было, поскольку ГДР по умолчанию считалась "антифашистской"... Новый 1933й Германии, возможно, пока еще не грозит, но страна, как и вся Европа, заражена вирусом правого и левого популизма, и системные партии не могут найти ответ. На пороге в Германии стоит АдГ, во Франции Ле Пен, в Великобритании -- Reform UK Фараджа, в Италии набирает вес путинист Роберто Ваначчи из Futuro Nazionale -- и за всем этим с умилением наблюдают Путин и Трамп... https://www.svoboda.org/a/33871477.html

Нечто очень похожее происходит сейчас в войне России и Запада. Есть страна-ревизионист и нарушитель, которая своей войной в Украине бросила вызов группе значительно более сильных стран: их совокупный экономический, технологический, военный потенциал в десятки раз выше российского. Однако их ограничивает эгоизм национальных интересов, нежелание брать риски, дефицит лидерства и неумение договориться. В итоге они пока проигрывают этот заезд: они не в силах остановить ежедневный ракетно-бомбовый терроризм России в Украине, гибридные и кинетические угрозы Кремля в Европе, и готовятся к войне с Россией на своей территории. Одновременно они занимаются позорной политикой умиротворения, встречаясь с военными преступниками (как глава МИД Германии Йоханн Вадефуль с Сергеем Лавровым) и приглашая Владимира Путина на саммит G20 в Майами. Они не способны сформировать коллективную стратегию с тем, чтобы нейтрализовать нарушителя-одиночку, и бессильно наблюдают, как он сам задает сценарий этой гонки, обыгрывая значительно более сильных соперников. Но если в велоспорте неожиданная победа аутсайдера – это красивый и героический сюжет (и я искренне рад за МакНалти и за дружную американскую команду, которая не видела радужной майки со времен Лэнса Армстронга в 1993 году), то в геополитике этот сценарий чреват катастрофическими последствиями. И как в той самой «дилемме заключенных», проигравшими в итоге могут оказаться все. https://www.idnes.cz/zpravy/zahranicni/sergej-medvedev-cyklistika-rusko-zapad-ukrajina-valka.A260930_132525_zahranicni_aha?h=BC3DC60FB865EDEF3A20AB041F692FC6

БЕССИЛИЕ ФАВОРИТОВ Сергей Медведев – о том, чем геополитика похожа на велоспорт В минувшие выходные Чемпионат мира по велоспорту в Канаде завершился групповой шоссейной гонкой на 273 километра по холмистому рельефу в Монреале. В отсутствие лидера сезона и лучшего гонщика мира Тадея Погачара, разбившегося месяц назад на испанской «Вуэльте» и досрочно завершившего сезон, гонка внезапно стала непредсказуемой, с 5-7 фаворитами, имевшими все шансы на победу. Интриги добавляло то, что на Чемпионате мира запрещена командная радиосвязь, и гонщики принимают все тактические решения сами, без подсказки из командного авто. Гонка взорвалась за 32 километра до финиша, когда из лидирующей группы атаковал американец Брендон МакНалти – хороший работящий гонщик из команды UAE Emirates, на счету которого победы на коротких турах (Польша, Хорватия, Люксембург) и этапы на Джиро и Вуэльте, но далеко не звезда и не фаворит букмекеров. Ему удается создать отрыв в 30-40 секунд, оставив позади группетто из лидеров мирового пелотона: голландца Матье ван дер Пула, бельгийца Ремко Эвенпула, датчанина Мадса Педерсена, мексиканца Исаака дель Торо, англичанина Тома Пидкока, восходящую звезду из Франции Поля Сейсаса. Каждый из них был классом выше МакНалти, и в одиночку, или работая вдвоем или втроем, они могли догнать американца. Но для этого им надо было взять на себя бремя лидерства или хотя бы договориться – а это в велоспорте самое сложное. Фавориты увлеклись собственными играми: как перехитрить друг друга, не вложиться в рывок самому (и тем истратить последние силы) и не пропустить рывок соперника. Следовали короткие атаки, которые тут же закрывали, и после этого все снова сбрасывали темп и змейкой ехали друг у друга на колесе. Группе догоняющих также всячески мешали гонщики команды США Куинн Симмонс и Маттео Йоргенсон, которые ехали так называемыми «полицейскими» и разрушали атакующие планы. А МакНалти тем временем просто ехал свою гонку с раздельным стартом по хорошо знакомому ему монреальскому кольцу, где он не раз выигрывал однодневные заезды, и вез фаворитам уже минуту. За 10 километров до финиша решительную атаку в гору выдали Том Пидкок и итальянец Джулио Чикконе, буквально за километр сократив разрыв с лидером с 1 минуты до 8 секунд, они уже видели МакНалти перед собой. Но тут все снова бросили: никто не хотел быть тем отчаянным парнем, который привезет вперед на своем колесе всю группу и в итоге проиграет спринт. В результате МакНалти так и доехал до финиша первым, схватившись за голову и не веря в свою победу; он был настолько потрясен случившимся, что даже не нашел слов для телекамер, повторяя "я не понимаю, как это произошло". А произошло именно то, что называется «дилеммой заключенных» — это классическая модель в теории игр, которая показывает, почему люди или группы не сотрудничают, даже если это всем выгодно. Посаженные в разные камеры и лишенные контакта, заключенные максимизируют собственную выгоду и предают друг друга, думая спастись поодиночке. В итоге все получают высокие сроки, а если бы все молчали, то получили бы минимальные. Урок этой дилеммы – недоверие и неспособность договориться ведут к наихудшему общему результату.

ТК Пастухов о возможных форматах войны России против Европы. "Полгода назад я полагал, что наиболее реалистичным сценарием является гибридная война в формате рельсовой и дроновой войны. Сегодня моя позиция изменилась, и вторжение кажется мне достаточно вероятным сценарием. Но прежде, чем переходить к сути дела, позволю себе экскурс в историю Холодной войны. Когда Рейган пришел к власти, он решил пересмотреть стратегию в отношении СССР. С этой целью он создал две группы. Группу А, состоящую из штатных дипломатов, разведчиков и правительственных экспертов, и группу Б, состоящую из университетских ученых (историков, политологов, философов и так далее), которую, кстати, возглавил легендарный Ричард Пайпс. Первая группа, состоявшая в основном изправительственных экспертов, пришла к выводу, что СССР со временем будет все больше и больше походить на «нормальное» европейское государство, а его агрессивная энергия будет угасать. Соответственно стратегия должна состоять в том, чтобы «не спугнуть» естественным образом развивающийся процесс конвергенции. А вот группа, состоявшая из академических экспертов, пришла к прямо противоположному выводу. Исследуя прежде всего идеологию коммунизма, они пришли к выводу, что агрессия является сущностной чертой этой идеологии, а сама она полностью определяет логику политических решений советского руководства. Соответственно, в качестве стратегии было предложено «стратегическое сдерживание». Рейган принял за основу своей политики выводы академических ученых. Они легли в основу его концепта крестового похода против «империи зла», развертывания программы «звездных войн» (оказавшейся впоследствии блефом) и организации тотального давления на Советы. В конечном счете, это ускорило развал СССР, хотя, по моему мнению, и не было его причиной. Сегодня ситуация повторяется. Любой мало-мальски позитивистский, то есть основанный на фактах и проверяемых доказательствах анализ неизбежно приводит нас к выводу, что никаких предпосылок для вторжения России в страны Балтии нет, что все разговоры на эту тему – блеф и троллинг, и что ресурсы, минимально необходимые для организации такого вторжения, задействованы в Украине, где Россия пятый год штурмует Малую Токмачку. В то же время анализ, основанный на исследовании идеологии путинизма и внутренней логики действий Кремля, однозначно показывает, что такое вторжение является самым ожидаемым следующим шагом. При этом ни одного внятного аргумента, объясняющего, почему Москва не может себе позволить такого шага , на самом деле не существует." Я здесь согласен с Владимиром: обжегшись на прогнозах в феврале 2022го, я тоже полагаю, что для понимания и предсказания действий Кремля нужна не теория рационального выбора и не стратегические калькуляции, а, условно говоря, мистика (credo quia absurdum), Ницше, Шопенгауэр и Достоевский. Не военные, математики и системщики, а гуманитарии. Потому что тут действует иррациональная логика "хочу" и "могу" ("потому что может"), соблазн игрока, бесконтрольно повышающего ставки. Так что мне тоже кажется, что ситуация системного тупика на фронте и нарастающих системных и социальных рисков в самой России приведут, как уже не раз бывало, к неожиданному боковому броску, вопреки всякой рациональности. Опрокинуть доску, смешать фигуры и поставить соперника перед радикально новой ситуацией, которую он будет долго и мучительно осмыслять. В этой же логике, кстати, можно говорить и о применении ядерного оружия, к которому мы асимптотически приближаемся.

Сегодня на записи эфира говорили с Peter Pomerantsev о том, почему так прочен образ России на Западе: "Россия никогда не проигрывает", Russia is too big to fail, "с Россией все равно придется договариваться" -- эти представления совершенно не коррелируют с положением дел на фронте, в тылу, в экономике, технологии, инфраструктуре. И я подумал, что все дело в балласте русской культуры (и истории), который никогда не даст опрокинуться этой лодке, всегда будет некий прочный фундамент: "это же страна Достоевского и Чайковского", "это же страна, победившая Гитлера и Наполеона", и т.п. И когда я буду чекиниться в albergo где-нибудь в Италии, в глубинке, местная девушка на ресепшен, увидев мое имя и место рождения, скажет не "Путин-хуйло", не "когда вы кончите бомбить Киев" -- нет, она скажет, "ой, а я брала курс по Достоевскому в Болонском университете, это мой любимый писатель", и мне придется, натяжно улыбаясь, что-то ободряющее бормотать в ответ, чтобы не быть грубым. Насколько проще в этом смысле Германии, где за десятилетия осмысления нацизма это все слилось воедино: Гете и Гестапо, Гитлер и Гегель, и мы понимаем всю сложность и многослойность немецкой истории (а некоторые даже видят и неразрывную связь фашизма с классической немецкой культурой). А в России нет такой диалектики, что это Пушкин и Буча, Лермонтов и Мариуполь, Чайковский и Самашки, мир видит Россию как "великую историю" и "великую русскую культуру", а война в Украине это какой-то отдельный неудобный эксцесс, заляпанная страница, которую надо скорее перевернуть и вернуться к полноценному диалогу с Россией. И никому не объяснить, что эта война и геноцид Украины и есть прямое следствие этой "великой" истории и культуры, по которой они так ностальгируют. И вот эта латентная культурная русофилия, огромное место России на их ментальной карте и делают их такими восприимчивыми к роспропаганде и гибридным щупальцам Кремля, заставляют их открывать ворота троянским коням "русской культуры", "русского спорта" и "русского туризма".

Сегодняшняя шоссейная групповая гонка на ЧМ по велоспорту в Монреале (по сути, главная гонка года) -- кейс-стади в теории кооперации и конкуренции. Дано: хороший, но далеко не самый сильный гонщик американец Брендон МакНалти атакует из лидирующей группы за 32км до финиша 273-км гонки. Ему удается создать отрыв в 30-40 секунд. Позади -- группетто из top guns мирового пелотона: Матье ван дер Пул, Ремко Эвенпул, Мадс Педерсен, Исаак дель Торо, Том Пидкок, восходящая звезда Поль Сейсас. Каждый из них классом выше МакНалти и может переложиться к нему мощным рывком и привезти с собой всю группу. Ну или не в одиночку (все же позади 250км изнурительной гонки), но вдвоем-втроем, работая сменами, точно догонят. Но для этого им нужно ДОГОВОРИТЬСЯ -- а вот с этим проблемы. Они заняты внутренними разборками: перехитрить друг друга, не вложиться в рывок самому (и тем истратить последние силы) и не пропустить рывок соперника. Следуют короткие атаки, которые соперники тут же накрывают, и после этого снова все сбрасывают темп и змейкой едут друг у друга на колесе. А МакНалти тем временем просто молотит свою разделку и везет этим стратегическим игрокам уже минуту. В какой-то момент более решительную атаку в гору выдает Матье ван дер Пул, и группа показывает свою реальную силу, буквально за километр разрыв сокращается с минуты до 8 секунд, они уже видят МакНалти перед собой. Но тут снова все бросают, никто не хочет быть тем отчаянным парнем, который привезет вперед всю группу и в итоге проиграет спринт. В результате МакНалти так и доезжает до финиша первым, схватившись за голову и не веря в свою победу, а топ-фавориты разыгрывают лишь 2 и 3 места (Майкл Мэтьюз и Матье ван дер Пул). МакНалти настолько потрясен случившимся, что даже не находит слов для телекамер, повторяя "я не понимаю, как это произошло", Мэтьюз и ван дер Пул стоят на подиуме с кислыми рожами. А произошло именно то самое: увлекшись тактическим играми, не желая взять ответственность за погоню или договориться с соперниками, они коллективно упустили победу и отдали ее МакНалти. Каждый слишком высоко оценивал собственные риски, и это исключило и лидерство, и кооперацию -- и в итоге, обладая в разы большим потенциалом, они проиграли заведомо слабейшему гонщику. Мне кажется, абсолютно то же самое происходит сейчас в войне России и Запада.

"Афганцы как нация до сих пор не сформировались. Мне об этом говорят сами афганцы: у пуштунов, таджиков и узбеков разные представления о том, кто такие афганцы. Разделение на северян и южан было всегда, и гражданская война проходила именно по этой линии разлома. Сейчас к власти пришли южане, преимущественно, пуштуны. В правительстве талибов подавляющее большинство – именно пуштуны, хотя там есть представители таджиков и узбеков. В широком смысле, победу одержали пуштуны. Но в отличие от девяностых годов, когда талибы впервые установили контроль почти над всей территорией Афганистана, сейчас сказывается огромная усталость от более чем сорока лет войны. У других сил и формирований уже нет ресурсов, чтобы бросить им вызов. Формально эти силы существуют, есть Фронт национального сопротивления, но это не то, что было в конце девяностых. Большинство жителей Афганистана – крестьяне, сельские жители. Уровень урбанизации по-прежнему невысокий, менее 30 процентов. Для них талибы – если не национальные герои, то люди с идеей, которые несли потери и выстрадали эту победу. Если же говорить о городских жителях, то для них талибы – дикари, пришедшие из сельской местности с повадками, абсолютно чуждыми городскому классу. На кадрах пятилетней давности, когда люди бежали из Афганистана, буквально цепляясь за самолёты, были как раз городские жители, люди с высшим образованием. Для них талибы неприемлемы. Но таких сегодня меньшинство." В канун пятилетия прихода к власти талибов Ruslan Suleymanov провел месяц в Афганистане и рассказал нам, как выглядит эта власть изнутри, что там ищет (безуспешно) Россия, и почему Афганистан стал настоящим кладбищем империй -- от британской до советской и американской. https://www.svoboda.org/a/33861234.html

https://www.svoboda.org/a/33856907.html Сергей Медведев: Многие говорят, что в пражском районе Карлин, где проходит ярмарка, возродился дух нон-фикшн. Можно ли по социальному наполнению, по нетворкингу, по тусовке людей, которые собрались на "Пражской книжной башне", сравнивать её с легендарной московской ярмаркой интеллектуальной литературы, какой она была до войны? Николай Александров: Я думаю, что можно. Хотя, конечно, пока еще эти вещи несравнимы. Все-таки ярмарка нон-фикшн в лучшие времена была необыкновенно представительна. И дело не только в гуманитарном российском сообществе, для которого ярмарка нон-фикшен всегда - безусловный праздник. Надо иметь в виду и то, что представительства зарубежных издательств в России исчезли относительно недавно. Отчасти этого зарубежного представительства не хватало и в Праге. (...)Но зато чувствовалось другое. Чувствовалось, что идёт восстановление ранее разрушенной интеграции в европейский гуманитарный мир. Это очень важная вещь. Ещё одна важная вещь - это действительно праздник гуманитарного сообщества. Культура и вообще гуманитарная сфера живут не только отдельными участниками и актерами. Мы же все-таки говорим о какой-то среде. Эта среда невозможна без коммуникации. Оказывается, чтобы почувствовать эту почву, цифрового общения недостаточно. Важно почувствовать некоторую платформу, некоторую общность. Как мне кажется, на пражской книжной ярмарке это было заметно. Идёт постепенное преодоление этой разрозненности, которая, разумеется, усилена условиями эмиграции. Люди разбросаны по разным странам. Если мы посмотрим на участников пражской книжной ярмарки, мы увидим, что люди приезжали из самых разных стран - из Грузии, Греции, Америки, Канады, Германии, Франции. Чрезвычайно важно почувствовать в этих условиях вынужденной разрозненности некоторую общность. Недавний тренд "отмены" русскоязычной культуры, как мне кажется, постепенно преодолевается. С моей точки зрения, это чрезвычайно значимая вещь. Здесь еще очень важна география ярмарки, потому что Прага настолько центральна, что сюда достаточно просто добраться из Балканского региона и из стран северной Европы. Действительно, культурный процесс можно осуществлять на цифровых платформах, можно издавать книги, не видя друг друга, всё может быть виртуально. Но процесс развиртуализации наполнял нас жизнью, кровью и соком все дни ярмарки." Сняли эфир на Пражской книжной башне -- в нем много голосов, книг и тем (в том числе -- "русская литература после Бучи"). Это были сказочные три дня, в которые я видел, как из живого человеческого общения воссоздается среда, которую никогда не сможет компенсировать интернет. Прекрасно зрелище русской культуры, избавленной от мракобесия, полицейского надзора и проклятия территории. И это уже давно не тамиздат, а тутиздат! Спасибо организаторам, @Александра Вахрушева и всем старым московским и новым пражским друзьям!

В "Важных историях" подробный анализ того, изменят ли удары по НПЗ и маркетплейсам настроения россиян относительно войны. Если коротко -- то не изменят. А если и изменят -- то в худшую, провоенную сторону: "Вряд ли стоит ждать, что разрушение маркетплейсов серьезно изменит настроения россиян. Опрос «Левада-центра», в котором россияне назвали удары по Wildberries третьим по важности событием, показывает, что шок не вызывает смены позиции по поводу войны. На вопрос, что делать России, если добиться мира пока не получается, — идти на уступки или наращивать удары по Украине, 56% поддерживали усиление ударов, а уступки ради мира — лишь 25%. С января соотношение этих ответов практически не изменилось, отмечает «Левада-центр». Бесполезно рассчитывать на то, что минимальные экономические трудности изменят ситуацию в стране, уверен Иноземцев: «Никому не подотчетная авторитарная власть не будет ничего делать для задабривания плебса, который на протяжении вот уже нескольких десятилетий не проявляет никаких признаков серьезного публичного недовольства». На Кремль все это не повлияет, согласна политолог Мария Снеговая, для этого должен произойти эффект снежного кома, когда факторы, которые подрывают российскую экономику, накопятся и запустят цепочку событий, которая приведет к мощному кризису, например банковскому. Но неизвестно, сколько времени до этого пройдет, признает Снеговая." Мне кажется, что еще в большей мере это относится не к экономическим, а к человеческим потерям в России. Моя гипотеза состоит в том, что не существует уровня потерь, при котором у россиян "откроются глаза" и изменится мнение о войне -- это может быть миллион, два, три миллиона убитых, предела нет, есть бенчмарк Великой отечественной, 27 миллионов -- и то это предмет особой гордости и доказательство величия. Здесь сложный комплекс, в котором сочетаются ресентимент ("мораль рабов", по Ницше), русский мазохизм и православный культ страдания, Lust am Leidenschaft (есть об этом классическая работа Ранкура-Лаферера), а также то, что Питер Померанцев назвал "коллективным нарциссизмом" русских (смесь виктимных нарративов и комплекса превосходства). В этой парадигме рост числа жертв (и их бессмысленность, иррациональность) только повышает самооценку и культ величия, из которого проистекает тезис о неизбежности русской победы ("Россия не может проиграть"). Чем больше жертв -- тем выше сплоченность, решимость и желание "довести дело до конца", "если уж начали", "если уж столько жертв принесли". В антропологии это называется потлач, когда индейские племя занимается ритуальным самоуничтожением (сжигает свои вигвамы, пироги, запасы еды), чтобы доказать другим племенам свое величие и безграничность ресурсов. В этом смысле я не вижу вообще никаких ресурсных ограничителей внутри России -- можно уничтожать целые русские дивизии и армии, бомбить города, нефтебазы и ТЭЦ, зажечь Москву, но это не отвратит Россию от войны, но только укрепить ее в решимости идти дальше. Собственно опыт Германии во Второй Мировой это же и показывает: невозможно бомбами и жертвами склонить нацию к прекращению войны -- к этому могут привести только война до победы, иностранная оккупация, уничтожение армии и лидеров страны. Ничего из этого меню я представить не могу, поэтому мы можем ожидать годы обстрелов российской нефтянки, логистики, промышленности транспорта без нанесения критического урона и достижения перелома в войне. И продолжающееся уничтожение мужского населения России, уже 2 и 3 сорта: сотен тысяч или даже миллионов. Чего-чего, а человеческого мяса, в отличие от говядины и свинины, в России всегда хватало -- как хватало и беспримерного терпения русского народа, за которое поднимал тост Сталин на банкете в честь Дня победы.

"За четверть века Россия проделала огромный путь: от союзника США в борьбе с террором до экзистенциального противника Запада, государства-террориста и партнера террористических режимов. А ее президент – в жалкую пародию на бин Ладена: прячущийся в бункере, засылающий на Запад киллеров и диверсантов и регулярно грозящий уничтожить мир." "Где была точка разворота, точка отрыва, которая превратила Россию из члена "восьмерки" в изгоя современного мира? "Цветные революции" 2003-2005 годов, первый Майдан в Киеве и теракт в Беслане, в котором Путин неожиданно обвинил Запад ("мечтают урвать от России куски пожирнее")? "Мюнхенская речь" в феврале 2007-го или вторжение в Грузию в августе 2008-го? "Болотный" протест в 2011-2012-м и второй киевский Майдан в 2013-2014-м? Аннексия Крыма в марте 2014 года окончательно оформила этот разрыв, но разворот происходил постепенно на протяжении многих лет. И очевидно, что он не был лишь следствием индивидуальных комплексов Владимира Путина, но стал плодом коллективного воображения Кремля, элит и подавляющего большинства российского населения (тот самый "крымский консенсус"). Ядовитые семена идеологии реванша упали на подготовленную почву: фирменный русский коктейль из мании величия и комплекса неполноценности, ностальгии по империи и по сильной руке, жажды признания и жажды отмщения. Вслед за своим духовным отцом Жириновским (неудивительно, что он с нетипичным для себя сочувствием отнесся к смерти лидера ЛДПР) Путин поднял самые постыдные и низменные слои коллективного подсознания, вызвал к жизни "подпольного человека" Достоевского, затравленного и мстительного персонажа, который ненавидит Хрустальный дворец в Лондоне – символ глобализации XIX века, построенный ко Всемирной выставке в 1851 году: "А что, господа, не столкнуть ли нам всю эту благоразумность с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!". Путин поднял самые постыдные и низменные слои коллективного подсознания. 150 лет спустя террористы "Аль-Каиды" уничтожили Хрустальный дворец ХХ века – башни Всемирного торгового центра. Россия сегодня не с теми, кто задает правила игры, а с теми, кто хочет их уничтожить. Она состоит в террористическим альянсе с изгоями современного мира, от Пхеньяна до Тегерана, и сама практикует ежедневный, рутинный ракетно-дроновый террор против мирного населения Украины. Ее главный экспортный товар – смерть и страх, которые обладают куда большей капитализацией, чем все ее запасы углеводородов. В отличие от нефти, цена страха в современном мире, в экономике эмоций, растет безостановочно, и Россия на этом рынке вне конкуренции. Остановить ее можно было бы тем же способом, каким США обезглавили "Аль-Каиду" (или в масштабах поменьше – управились с Саддамом и Милошевичем). Но парадокс нынешней ситуации в том, что бин Ладен из Кремля гладко выбрит, носит итальянский костюм, встречается с Трампом и Си Цзиньпином, и даже стоит вопрос об его участии в саммите "двадцатки" в Майами в декабре. Наличие оружия массового поражения, огромной евразийской территории и ресурсов, а также особый статус России в мире, унаследованный от веков имперского господства, не дает возможности ее забанить, забыть, изолировать – или поставить вопрос о смене режима и лидера. И потому над планетой по-прежнему нависает тень 11 сентября, теперь уже с ядерным оттенком. Но главной угрозой сегодня является не радикальный ислам, а отвязавшаяся от мирового порядка и моральных норм Россия, ставшая достойным наследником идей апокалиптического терроризма." К 11 сентября -- колонка о том, как из союзника США в борьбе с террором Путин превратился в нового бин Ладена. https://www.svoboda.org/a/bin-laden-iz-kremlya-sergey-medvedev-k-godovschine-11-sentyabrya/33851890.html

https://www.svoboda.org/a/maydan-nezalezhnosti-kak-ukraina-stala-sovremennoy-natsiey/33846036.html