Рыба Лоцман

Так-так, а вот эту мудрую инициативу партии и правительства я пропустила. Одна надежда, что у них машинка по обработке доносов сломается, и процесс встанет. Но они способные, что-нибудь еще придумают. UPD Кажется, пока это все же не про книги. Хотя как знать, как знать - мы про многие инициативы уже так думали.

Еще не посмотрела этот ваш "Грозовой перевал" с этой вашей Марго Робби, но начиталась западных рецензий и уже вся исфыркалась. Эти люди (с) слили Хиндли с папашей Эрншо, отказались от всего второго поколения героев (то есть нет ни Гэртона, ни молодого Линтона, ни младшей Кэтрин), убили всю систему ненадежных рассказчиков (Нелли - просто экономка, а мистера Локвуда вообще нет). Получилась "величайшая история любви", в которой даже сексуальное и иное насилие в отношении несчастной жены Хитклиффа, глупой маленькой Изабеллы осуществляется, вроде бы, по взаимному согласию (полагаю, что и собачку тоже вешать не стали, зачем портить зрителю сон и аппетит). И чего вообще было затеваться, спрашивается?.. (Не зовите меня никогда поговорить про экранизации, я в этом смысле безнадежна - пусть вернут мистера Локвуда сначала, тогда и поговорим).

Меня всегда бесконечно озадачивал тот факт, что, похоже, никто из волшебников в книгах о Гарри Поттере вообще не читал "Льва, колдунью и платяной шкаф". Ибо как иначе можно объяснить полное непонимание ими того, как работает сакральная жертва, принесенная во имя любви. И тем не менее, несмотря на вопиющее невежество героев в том, что касается основ христианства, семикнижие Роулинг - книга в высшей степени христианская и, как ни удивительно, очень льюисовская по духу. Обо всем этом поговорим с Юрием Сапрыкиным на открытой встрече "Страдариума" 17 февраля. Встреча бесплатная, но нужно зарегистрироваться.

Второй номер бумажной газеты БИЛЛИ на подходе - тираж ожидается в начале марта, и уже можно оформить предзаказ. Маленький спойлер: в этом номере будет и мой текст - довольно длинный, зато (сюрприз), наконец, про античность.

Ох, какое горе... Замечательный ученый, прекрасный человек...

Через три минуты буду на "Живом Гвозде" - приходите послушать нас с Никитой Василенко.

Я абсолютный слоупок и все пропустила, поэтому сейчас врываюсь к вам с запоздалым криком: до чего же хорошая книжка Франческо Паоло де Челья "Вампир. Естественная история воскрешения"! Идеальный просто-таки нон-фикшн о моральной панике, начинающейся со слухов об эпидемии вампиризма в сербской деревне Медведжа - ну, и далее со всеми остановками до Брэма Стокера включительно. Великолепно написанный текст - остроумный, структурный, со множеством разложенных по разным кармашкам увлекательных историй, но при этом ни в какой момент не распадающийся на отдельные слабо связанные между собой исторические анекдоты. Может быть, я потом соберусь и напишу поподробнее, но вы пока просто не будьте как я, не пропустите. Чистое счастье, а не вампир.

Когда я была маленькая и только учила английский, так вышло, что одной из первых прочитанных мною на английском книг стала биография Роберта Луиса Стивенсона - адаптированное детское издание, вышедшее в издательстве "Просвещение". В советское время ассортимент английских книг (даже адаптированных) был скромный, поэтому такой выбор мог бы оказаться случайным. Но в моем случае случайным он не был: лет, допустим, с шести я буквально жила с книгами Стивенсона - "Остров сокровищ", "Черная стрела", "Похищенный", "Катриона", "Владетель Баллантре". Я умирала от страха над "Окаянной Дженет" и "Доктором Джекилом и мистером Хайдом", радовалась счастью Кеаве и Кокуа из "Сатанинской бутылки", а "Клуб самоубийц" стоял в моем персональном рейтинге повыше "Собаки Баскервилей". Автоэпитафия Стивенсона про охотника, вернувшегося с холмов, безусловно первое английское стихотворение, которое я запомнила наизусть. А ещё, конечно, был "Детский сад стихов", и нянюшка Камми (которую Стивенсон с истинно викторианской двусмысленностью называл "my second mother, my first wife") была как будто и моей нянюшкой тоже. Да что там, когда я переехала в свою первую съёмную квартиру, первое, что я купила в дом - это коричневый шеститомник Стивенсона, объект моего детского вождения. А потом вдруг тебе пятьдесят (на шесть лет больше, чем Стивенсону в день смерти), и ты приезжаешь в Эдинбург, и оказывается, что в доме Стивенсона теперь можно переночевать. И ты спишь в комнате его родителей, и неуклюже плещешься в чудовищно неудобной викторианской ванне, установленной его отцом, и за окном горит тот самый фонарь, который в одноименном стихотворении зажигал Лири-фонарщик. И совершенно противозаконным образом чувствуешь, что home is the sailor, home from the sea.

И еще одно интервью - на этот раз буквами. По приглашению коллег из проекта "Френдли" рассказала немного про тенденции в литературе, про важные книги 2025, про тут- и тамиздат, и про то, какие новые формы принимает цензура в нашем богоспасаемом отечестве.

Пока была в Лондоне, сходила в подкаст "Фигуры речи" к Лене и Даше. Если в это морозное утро вам не хватало часа задорного хохота и веселой болтовни на тему "Гарри Поттера" и английских культурных традиций, то вот же оно - спешите видеть!

Да, обложка такая. Не уверена, что те, кому книга адресована на самом деле, ее не пропустят из-за обложки. С другой стороны, я в последнее время обложечный ворчун, мне редко что-то нравится.

Прочла о книге Марии Воробьи "На червленом поле" у Ирины Епифановой, кажется, в итогах года (а вы еще спрашиваете, зачем они нужны), тогда же купила, но прочитать собралась вот только что. И, надо сказать, ни минуты не пожалела ни о потраченных деньгах, ни о драгоценном времени в самолете (нигде не читается так хорошо, как в воздухе). Начать, наверное, стоит с того, что это очень странная книга. Позиционируется она как фэнтези, начинается как обстоятельный исторический роман, а потом вдруг ррраз - и разливается акварельными потеками магического реализма. В центре книги - история семьи де Борха (мы знаем их как Борджиа, ибо так произносили испанскую фамилию итальянцы), интриганов и кровосмесителей, распутников и отравителей. Или все-таки Борха просто оболгали завистники, а так-то они сплошь приличные люди? Если бы на этот вопрос можно было уверенно ответить "да, сущие злодеи" или "нет, нормальные ребята", говорить было бы не о чем, поэтому не трудно догадаться, что в "На червленом поле" все не так однозначно. Мария Воробьи проделала, как принято говорить, большую работу, поэтому созданный ею мир Италии эпохи Возрождения обладает надежной устойчивостью факта - все герои и правда существовали, и даже основные коллизии их биографий, в общем, переданы верно. Однако буквально с первой же главы, в которой брошенная давним любовником Ваноцца, мать четверых детей папы Александра VI (он же Родриго де Борха) и абсолютно реальный исторический персонаж, внезапно превращается в лавр, понятно: полагаться на роман Воробьи как на исторический источник не стоит. Дальше будет много такого же. Одна из старших дочерей понтифика влюбится в рыбака, который немного рыба (но даже рыбу, как выяснится, можно утопить). Вторая ненароком присвоит судьбу Франчески да Римини и ее злосчастного возлюбленного. Сезар - знаменитый Чезаре Борджиа - будет безнадежно влюблен в свою сестру, златокудрую Лукрецию, а та в свою очередь, оплакивая юного мужа, убитого братьями, сплетет себе дитя из волос... На протяжении всего романа в жизнь героев будут вторгаться сюжеты и образы из "Декамерона", "Новеллино", "Божественной комедии", сказок Джамбатисты Базиле, "Ста лет одиночества" Габриэля Гарсиа Маркеса и "Игры престолов" Джорджа Мартина. Но при этом все исторические концы каким-то чудом сойдутся с концами, города средней Италии аккуратно падут перед войском Сезара Борха, его брат Хуан - вечный отцовский любимчик - утонет в Тибре, а Лукреция станет любимой и, что важнее, уважаемой женой герцога Феррары - словом, все как по учебнику для историков-второкурсников. Пожалуй, эту волнующую осцилляцию между сухой исторической правдой с одной стороны и текучей фантазийностью с другой можно счесть главным достоинством "В червленом поле" Марии Воробьи. Но есть еще два важных фактора. Во-первых, это язык романа. Я тяжело переношу не отделимые обычно от магического реализма пышные прилагательные и нарядные наречия, уж не говоря о прочих стилистических излишествах. Что сказать - роман Воробьи и правда написан поэтично, но это (за редчайшими исключениями) поэтичность вполне умеренная, то есть сдержанная и компактная. Скорее обозначающая чувство, чем расписывающая его во всей пастозной красе. Во-вторых же, автор правда любит своих героев. Может быть, даже чуточку влюблен - во всяком случае очарован. Понимает их, чувствует их, никого не бичует, всем сострадает - даже тогда, когда вообще-то стоило бы им от всей души всыпать. Что-то в этом есть бесконечно близкое моей читательской душе: выдумывать героев, чтобы после их не любить и мучить, каждый нынче горазд, а вот найти что-то трогательное и человечное в давно умерших Борха - это надо суметь.

"Закладка" в Эдинбурге - бэк- и, так сказать, фронтстейдж. #на_полях_Закладки

С интересом узнала (о, эти безграничные поля "Закладки"), что в середине XIX века крепчайший кофе считался великолепным снотворным средством, особенно полезным для маленьких детей. Так, и без того нервного и болезненного Роберта Луиса Стивенсона его добрая нянюшка Камми (та самая, из A Child's Garden of Verses) специально будила ночью, чтобы влить в трехлетнего малыша чашечку ристретто для более здорового и продолжительного сна. #на_полях_Закладки

Самая, наверное, моя любимая часть великого "Гипериона" Дэна Симмонса - это история католического священника отца Поля Дюре, представляющая собой вполне откровенный парафраз "Сердца тьмы" Джозефа Конрада. Подобно конрадовскому протагонисту Марлоу, погружающемуся в непроглядные глубины черного континента, чтобы встретить там иноприродный ужас, герой Симмонса забирается с той же целью (и с теми же результатами) в темные недра планеты Гиперион. Однако эта сцепка между Конрадом и Симмонсом не единственная. В своей автобиографии, отвечая на не заданный читателем, но очевидно напрашивающийся вопрос - с какой такой радости поляка из совершенно сухопутной шляхетской семьи потянуло в море, Джозеф Конрад упоминает прочитанные в детстве книжки английского моряка и писателя Фрэнсиса Леопольда Макклинтока. Помимо прочего, Макклинток известен тем, что в 1857 году возглавил экспедицию по поискам кораблей "Эреб" и "Террор", сгинувших в полярных льдах десятилетием раньше. А дальше, как говорится, соедините точки. Фактически перепридумывая себя как писателя в середине 2000-х, Симмонс прощается с жанром космооперы и обращается - ну да, к той же истории "Террора" и "Эреба", некогда погнавшей Джозефа Конрада из Львова и Кракова в море, навстречу Британскому торговому флоту, английскому языку, а значит, в конечном счете, и писательскому ремеслу. Любимые писатели (и любимые книги) всегда перешептываются между собой - нужно просто прислушаться. Не зря говорят, что чтение - разговор живых с живыми.

Нет, ну вы посмотрите только, кто пробрался в нашу с Екатериной Михайловной библиотеку, к уютнейшим нашими зайчикам и белочкам! Уже совсем скоро, в следующую субботу, 31 января, обсудим морально-нравственный облик доктора Джекила и мистера Хайда (слезы одни, а не облик) в не чужом для их создателя городе Эдинбурге. Начнем со "Странной истории", а дальше как пойдет. Приходите!

Наконец, собралась с силами и написала об "Исследованиях по историографии" Бориса Кагановича, к которым в последние полгода возвращаюсь мыслями чаще всего. Большое спасибо коллегам из "Горького", согласившимся напечатать этот длинный и сбивчивый текст о книге, которую вряд ли кто-то, кроме меня, прочтет с тем же волнением и неослабевающим интересом. "Сегодняшний читатель без труда обнаружит в книге Бориса Кагановича явные переклички с днем сегодняшним. Так, в 1921 году Ольга Добиаш-Рождественская, незадолго до этого пережившая арест (поводом к нему послужила ее принадлежность к партии кадетов), но оставшаяся работать в Петроградском университете ради учеников и учителя — Ивана Михайловича Гревса, приезжает ненадолго в Париж. Первым делом она спешит к русским друзьям и коллегам, но с ужасом обнаруживает, что для значительной их части она теперь «коллаборантка», которую за поддержку большевиков надлежит отдать под суд. Вообще, тогдашние отношения между двумя половинами расколовшегося русского мира, даже вместе не равными прежнему целому, но при этом настойчиво убеждающими себя в собственной целостности и самодостаточности, во многих щемящих подробностях напоминают картину, которую мы видим сегодня. Особенно значимыми и весомыми же эти параллели делает факт их полнейшей ненамеренности — Борис Каганович умер в 2021 году, не застав нынешнего поворота российского исторического колеса, а значит, не имел возможности на что-нибудь многозначительно намекнуть".

Хроники языковой адаптации. Пишу статью, в которой речь идет в частности о Гомере. Поймала себя на том, что стала активно использовать слово "древнегреческий", причем и в речи, и на письме. Казалось бы, в чем новация? Все же правильно. Правильно, конечно, но есть нюанс: еще каких-то три года назад в аналогичном контексте я бы написала или сказала "греческий", без всякого "древне-", и никак иначе. Всю мою жизнь "греческий" для меня был полным синонимом "древнегреческого", а для современных языка и культуры существовало редко мне пригождавшееся слово "новогреческий". Еще два года назад моя учительница греческого постоянно веселилась, когда я с педантизмом, достойным лучшего применения, упорно вместо просто Ελληνικά говорила νέα Ελληνικά. И вот земную жизнь пройдя добравшись до уровня В2, обнаружила, что просто "греческий" для меня это теперь "новогреческий", а язык Платона и Софокла нуждается в приставке "древне-". Что называется, смели ли мы мечтать.

Прочла на сайте "Горький" статью Егора Шеремета про роман Кристофера Мура "Нуар", и умилилась молодости автора. "Муромания в России так и не прижилась — книги-то выходили, а вот читать их никто не спешил", - уверенно пишет он, и сегодня, из 2026 года, и правда трудно, наверное, себе представить, что четверть века назад романы Мура были в России всенародно любимыми бестселлерами. "Самый глупый ангел", "Практическое демоноводство", "Дурак", "Агнец", "Ящер страсти из бухты грусти" - все это переводил Максим Немцов, звезда которого тогда сияла ярко и незамутненно, выпускало молодое и бодрое (а не респектабельно-мейнстримное, как сейчас) издательство "Фантом-Пресс", обозревал юный блистательный Лев Данилкин (совсем еще не похожий на нынешнего сурового автора "Палаццо Мадамы"), а читали люди, которые точно знали, что как в "Афише" написано, так и модно. Обложки, которые Егору Шеремету кажутся ужасными, тогда считались ироничными и запоминающимися, а сами мы были молоды, относительно беззаботны и готовы смеяться американским шуткам, не чувствуя ни малейшей культурной дистанции. Легко укорить годящегося тебе в сыновья автора незнанием того, что для тебя очевидно в силу возраста. Но где бы мы были без таких авторов, уверенных, что до них ничего стоящего не произошло, они как раз к началу подоспели. Помнится, из моей рецензии на "Ящера страсти из бухты грусти" фонтаном било ровно то же радостное самоуверенное чувство.