Рыба Лоцман

Когда я была маленькая и только учила английский, так вышло, что одной из первых прочитанных мною на английском книг стала биография Роберта Луиса Стивенсона - адаптированное детское издание, вышедшее в издательстве "Просвещение". В советское время ассортимент английских книг (даже адаптированных) был скромный, поэтому такой выбор мог бы оказаться случайным. Но в моем случае случайным он не был: лет, допустим, с шести я буквально жила с книгами Стивенсона - "Остров сокровищ", "Черная стрела", "Похищенный", "Катриона", "Владетель Баллантре". Я умирала от страха над "Окаянной Дженет" и "Доктором Джекилом и мистером Хайдом", радовалась счастью Кеаве и Кокуа из "Сатанинской бутылки", а "Клуб самоубийц" стоял в моем персональном рейтинге повыше "Собаки Баскервилей". Автоэпитафия Стивенсона про охотника, вернувшегося с холмов, безусловно первое английское стихотворение, которое я запомнила наизусть. А ещё, конечно, был "Детский сад стихов", и нянюшка Камми (которую Стивенсон с истинно викторианской двусмысленностью называл "my second mother, my first wife") была как будто и моей нянюшкой тоже. Да что там, когда я переехала в свою первую съёмную квартиру, первое, что я купила в дом - это коричневый шеститомник Стивенсона, объект моего детского вождения. А потом вдруг тебе пятьдесят (на шесть лет больше, чем Стивенсону в день смерти), и ты приезжаешь в Эдинбург, и оказывается, что в доме Стивенсона теперь можно переночевать. И ты спишь в комнате его родителей, и неуклюже плещешься в чудовищно неудобной викторианской ванне, установленной его отцом, и за окном горит тот самый фонарь, который в одноименном стихотворении зажигал Лири-фонарщик. И совершенно противозаконным образом чувствуешь, что home is the sailor, home from the sea.