Stoff

Одна из самых преступных, но при этом распространенных фантазий — то, что возможен выбор без потерь. Что можно что-то выбрать и при этом ничего не потерять, ничем не заплатить. Что можно точно знать наперед, что именно ты потеряешь и что приобретешь. И это можно понять. Требуется слишком много условий, чтобы скорбь потери для психики структурно могла стать потенциально выносимой. Задним числом отсутствие этих условий не компенсируется, а формировать эту способность в настоящем, даже в самых благоприятных обстоятельствах, с годами все сложнее. Однако невозможно жить и одновременно не терять. Когда-то в предельной форме это попытался описать Мартин Хайдеггер, в «Бытии и времени» обозначивший бытие-к-смерти изнанкой и горизонтом любой заботы, инвестиции в что-либо. Выбирая, озабочаясь чем-то или кем-то конкретным и ничем прочим, мы изничтожаем все прочее. Более того, что-либо выбирать мы обречены потому, что сами конечны. Принять собственное право на выбор, авторство в выборе и ответственность за него — и есть аутентично присутствовать. В этом смысле, если сильно огрублять, хайдеггеровское бытие-к-смерти оказывается полной противоположностью психоаналитического влечения к смерти: действие последнего, напротив, помимо прочего часто проявляется в уклонении от выбора и консервации. #Fetzen #Хайдеггер

Построить у себя в голове правдоподобную интерпретацию не так уж сложно. Увидеть эти связи, корреляции, зоны, сопротивляющиеся символизации или недоступные ей. Кто-то сразу способен видеть много элементов, кто-то нет, но, в целом, это дело времени. Скилл психотерапевта и тем более психоаналитика заключается в другом – в том, чтобы стабильно находить подходящую форму для этой интерпретации. Именно тот вид, и в вербальной плоскости, и в невербальной, в котором она, эта связь, может быть усвоена психикой конкретно того, с кем он работает, именно в этот конкретный момент времени. Для овладения этой способностью мало курсов, университетов и умных книжек, на это даже при самых благоприятных вводных требуются годы как супервизий, так и личного анализа. И успех этой внутренней работы, к сожалению, никогда не может быть гарантирован заранее. Составить интерпретацию – это прикольно, для психоаналитика в этом много нарциссического удовольствия. А вот вовремя донести её – это уже акт любви к Другому, для него необходимы такт, уважение к чужой инаковости. Это ведь очень соблазнительно – обладать Знанием. Быть уверенным в том, что все ты про человека напротив понял, все знаешь, что все это уже сотни раз в литературе описано, что осталось только быстренько ему об этом с важным видом рассказать и точно тогда у него все поправится. И особенно сложно сопротивляться этому соблазну потому, что подавляющее большинство людей, обращающихся за психотерапией или психоанализом, приходят в фантазии, что тот, к кому они приходят, этим Знанием действительно обладает. #Fetzen

Любовь не измеряется количеством слез. Иногда у людей не получается плакать не из-за того, что им безразлично потерянное, а потому, что боль от потери слишком разрушительна для их психики, с ней почти невозможно соприкоснуться. На метаболизацию такой боли порой уходят годы. Иногда люди плачут слишком много, но эти слезы — про что угодно, но не про любовь: к потерянному они если и относятся, то лишь косвенно. Тогда они уже не про скорбь (mourning), а, например, для привлечения внимания. Или даже для извлечения удовольствия от становления в собственном страдании, выстраивания на этом своей идентичности. #Fetzen

Чаще всего Есенина вспоминают за «Мне бы вон ту сисястую», но для меня он, в первую очередь, автор драматической поэмы «Пугачев». В этом тексте такой флоу, такая просодия, что речь не просто прорывается через стену языка, она этот язык, Символическое, имеет во все щели и использует больше, чем на полную. И не только в том монологе Хлопуши, который гениально исполнял Высоцкий. Конец поэмы — спрессованная осень, разбившееся в отчаяние желание бегства, ставшее чистейшей тоской. Нет никакого дома, ни старого, ни нового, бежать некуда (не верит этот казак, конечно, ни в какого османского султана), но и оставаться невозможно. Чистый Drang и зияние разрыва. Как скелеты тощих журавлей, Стоят ощипанные вербы, Плавя ребер медь. Уж золотые яйца листьев на земле Им деревянным брюхом не согреть, Не вывести птенцов — зеленых вербенят, По горлу их скользнул сентябрь, как нож, И кости крыл ломает на щебняк Осенний дождь. Холодный, скверный дождь! О осень, осень! Голые кусты, Как оборванцы, мокнут у дорог. В такую непогодь собаки, сжав хвосты, Боятся головы просунуть за порог, А тут вот стой, хоть сгинь, Но тьму глазами ешь, Чтоб не пробрался вражеский лазутчик. Проклятый дождь! Расправу за мятеж Напоминают мне рыгающие тучи. Скорей бы, скорей в побег, в побег От этих кровью выдоенных стран. С объятьями нас принимает всех С Екатериною воюющий султан. Уже стекается придушенная чернь С озиркой, словно полевые мыши. О солнце-колокол, твое тили-ли-день, Быть может, здесь мы больше не услышим! #Есенин #Fetzen

Как известно, иногда банан — это /не/ просто банан. Однако, вопреки распространенной интерпретации этого мема, психоанализ никогда не предполагал, что банан — это всегда член или что-то в этом роде. То, как именно психика обходится с объектом «банан», что именно означает это «/не/ просто» в каждом конкретном случае, крайне вариативно и требует исследования. Иногда банан — это не просто банан, а метафорический фаллос, за который стыдно, но который ужасно хочется показать или отнять. Это динамика невротического уровня, предполагающая вытеснение, довольно развитую способность к символизации. Иногда банан —это и спасительный источник насыщения, и, через мгновение, яд, разъедающий изнутри. То, что можно было бы обозвать пограничным функционированием: стабильного амбивалентного внутреннего объекта нет, он расщеплен на хорошие и плохие аспекты, которые удерживаются на большом расстоянии друг от друга. Шизоидно-параноидная позиция. Иногда банан — это идеальный фетиш, доказывающий, что у мамы есть член, что у нее ничего не отнято, что никакой кастрации и разрыва не существует. В такой первертной логике объект «банан» выступает исключительным протезом, позволяющим заигрывать с Законом, уживаться с ним и одновременно попирать его. Если засунуть такой банан себе в задницу, то жить в общем-то и не так невыносимо. При этом все описанное далеко не всегда сводится к конкретному сексуальному действию: речь идет, скорее, о самом факте исключительной значимости какого-то объекта относительно Закона, обуславливающей постоянную зацикленность на нем. Иногда банан — это буквально член. Он следит за мной, излучает радиацию, входит и выходит тогда, когда ему захочется. Описанное Ханной Сигал символическое уравнивание, характерное для психотического состояния: никаких метафор и двойного дна, психика не удерживает зазор между знаком и вещью, внутренним и внешним. Иногда банан — это 89 килокалорий, 1,1 грамма белка и 358 миллиграмм калия — какая еще метафора? Оператуарное мышление при психосоматической организации: символ высушен до плоской, физиологической функции. Никаких вытесненных бессознательных коннотаций и фантазий тут нет, объект «банан» просто не служит для символизации аффектов, они разряжаются структурно иными способами. Иногда банан — это трофей, это самый идеальный банан, самый вкусный и самый желтый, а тот, кто им обладает, безупречен. В нарциссической логике банан работает как сэлф-объект, не имеющий самостоятельной ценности и не связанный с эротизмом: он служит функции зеркала, и любой изъян на его кожуре будет восприниматься как кровоточащая нарциссическая рана, угрожающая безмерным парализующим стыдом. Наконец, иногда банан — это ровная, прохладная, гладкая поверхность, о которую можно потереться, чтобы ощутить границы своей психосомы и обрести хоть какую-то структуру. В логике аутистически-прилегающей позиции, описанной Томасом Огденом, нет никакого интереса (вернее, возможности такого интереса) ни к смыслу банана, ни к его питательности, ни к фалличности. Важна лишь его органолептическая плотность — сплошность формы, конкретное взаимодействие с которой помогает хоть немного снизить ужас распада. И, более того, в рамках динамики одного случая, особенно, если речь идет о тяжелых нарушениях, банан постепенно будет работать по-разному. В общем-то по этим сдвигам в работе символической функции и можно оценить прогресс терапии или анализа. Но может же хоть иногда банан быть просто бананом? В полной степени — нет, в практически полной — конечно, но только ценой того, что «не просто» будет что-то другое. #Fetzen

Возможность любви начинается в тот момент, когда мы открываем для себя, что «Гранатовый браслет», Петрарка и Лаура – это все, конечно, залупа прекрасно, но к любви оно имеет крайне далекое отношение. Писать сонеты живой, а, тем более, мертвой, томно вздыхать, ловя редкие взгляды, терзаться и возбуждаться от того, что она спит с другим, куда проще, чем быть рядом, когда она стареет, потеет, болеет и не понимает. И да, гендер здесь исключительно ради отсылки к куртуазной традиции, в обратную сторону это работает также. Любовь предполагает актуальное выдерживание со-бытия с Другим, а не утилизацию фантазии об его идеальной возможности. Хотя, безусловно, последнее порой дает силы жить. Иначе говоря, любовь – это не финал, когда Василиса Премудрая выходит замуж за Ивана-царевича/дурака. А вот то, что скрывается в промежутке от этого момента до «умерли в один день». И вот это, самое сложное и интересное, сказки, к сожалению, никогда не раскрывают. #Fetzen

Среди тех, кто продрался через споры по поводу специфичности каста и выборочной историчности в нолановской «Одиссее», в целом образовался консенсус, что этот фильм — про ПТСР. Однако тут важно избегать редукционизма из серии «фильм про то, как здоровый мужик столкнулся с грязью войны, не выдержал и диссоциировал». Тем более, что ужасов войны режиссер особо и не показывает. Думается, что фильм Нолана — не про воина, травмированного зверствами во взятом городе. Он, скорее, про то, что бывает, когда человек, заигравшись со своей гордыней, попирает Закон, буквально вмонтированный в его идентичность, а затем проссывает /почти/ всех, кто ему доверился, в отчаянных попытках произошедшее так и не осознать. Не про единичное катастрофическое воздействие, а про то, как обычная в общем-то для такого человека ситуация может выступить триггером-катализатором, актуализирующим более ранний травматизм, запускающим структурную нарциссическую катастрофу. Короче говоря, не про ПТСР, а про К-ПТСР. Которое, в отличие от первого, не разрешается само собой со временем, а требует мучительного, порой невыносимого процесса /ре/интеграции — в первую очередь через проживание собственной предельной беспомощности. Песнь сирен ведь о том, чего хочешь больше всего, что, как тебе кажется, когда-то у тебя уже было – и чего у тебя больше никогда не будет. Кому-то нолановская смысловая акцентуация кажется спорной. Ну так классический текст на то и классический, чтобы его можно было интерпретировать во все щели. #Fetzen #Filmkunst

С этим связан важный момент. Вопреки довольно распространенному мнению, депрессивный субъект не видит мир таким, какой он есть. Он точно так же прибегает к защитной конструкции, которая обладает как своими преимуществами, так и своими издержками. И речь здесь, в первую очередь, даже не о вторичной выгоде, а о крайней предсказуемости, на которую он разменивает свою ригидность. Он имеет роскошь не соприкасаться с неопределенностью, которая для психики вообще-то трудно выносима. Прикол реального мира в том, что он открыт к бесконечному числу интерпретаций. Он и такой, и такой. Его можно пересобирать и так, и эдак: у каждой сборки будут свои издержки, свои цели и свой предел. Проблема психотических больных не в том, что они как-то неправильно воспринимают мир, не «тестируют реальность». А в том, что образуемые ими конструкции крайне нестабильны и переполнены болью, как для них самих, так и для окружающих – болью, часто куда более мучительной, чем боль физическая. #Fetzen

Иногда признаком улучшения является способность констатировать ощущение боли, не смешивая его с оценкой. «Мне больно» без «мне не должно быть больно». Иногда — способность не только чувствовать боль, но и осознавать, за что она, из-за чего. Иногда им является способность просто признавать, что боль есть. Но порой прорывом оказывается сама способность её испытывать. Такую динамику описывают Томас Огден и другие психоаналитически ориентированные психиатры применительно к тяжелым шизофреническим пациентам. Чтобы такой выход из состояния non-existence смог состояться, требуется много усилий. #Fetzen

Фантазии вспениваются, шумят, как волны, то прибывающие, то уходящие. Мы не способны воспринимать Реальное само по себе. Все, что мы видим, с чем взаимодействуем, испещрено следами отношений, на пересечении которых мы сформировались и о большей части которых не имеем ни малейшего понятия. Детали легко, как бы сами собой, складываются в знаки и намеки; лица прохожих, отдельные объекты на фотографиях, случайные встречи, процессы в собственном теле, даже явления природы – все это в зависимости от нашего состояния может сочиться то смазкой, то кровью, все сплетается в нарративы, как в сновидении. Между реальностью яви и реальностью сна, конечно, много структурных различий, но ни одна из них не совпадает с Реальным. Причем тональность этих нарративов иногда меняется крайне резко на полярную. В контексте этого часто вспоминаю Verfall Георга Тракля, именно в переводе Игоря Болычева. Маниакально-пасторальный экран вдруг рвется, а за ним проступает новый, меланхолический: Распад Под вечер в церкви в колокол звонили. В осеннем небе пролетали птицы. Как будто богомольцев вереницы К святым местам над головою плыли. И в сумерках мне грезилось: отныне И я причастен их крылатой доле, И больше нет ни времени, ни боли - Есть только путь в заоблачной равнине. Но вздрогнул я: на всем печать распада. Корявых грабов остовы сухие. В кровавых листьях ржавая ограда. И блеклые, как девочки больные, Поникли вдоль пустых дорожек сада В ознобе смертном астры голубые. #Fetzen Из всего стихотворения ближе всего к Реальному расположено «но вздрогнул я». Зазор между двумя пусть разнонаправленными, но защитными конструкциями.

Мы приходим к психотерапевту и даже к психоаналитику не для того, чтобы узнать у него, как нам жить. У него нет и не может быть этого знания. Даже если бы оно у него было, он не смог бы нам его передать. Более того, в полной мере, какая видится нам в наших грезах, он не обладает этим знанием и относительно своей собственной жизни. Мы приходим к нему, чтобы не ходить кругами. Чтобы витки спирали, составляющей нашу жизнь, если не порвались, то стали шире. Чтобы хотя бы немного приподняться над автоматическими действиями, фантазиями, паттернами даже не мышления, а смыслообразования. При этом, как бы это парадоксально ни выглядело, все, чего мы неосознанно, а иногда и осознанно пытаемся добиться от него, по крайней мере, поначалу – втянуть в этот автоматизм, заставить подыгрывать ему (см. концепт проективной идентификации у Огдена или Спиллиус). Главный скилл психотерапевта и особенно аналитика – замечать эти попытки, осмыслять и использовать их в работе / интерпретировать. #Fetzen

Субъект утверждает себя, прежде всего, через слом чужого ожидания. В одном из своих интервью это хорошо выразил Пьер Паоло Пазолини: «Отказ всегда был главным жестом. Святые, отшельники, интеллектуалы... Историю творили те немногие, кто говорил «нет», а вовсе не придворные, не «серые кардиналы». Чтобы отказ возымел действие, он должен быть крупным, а не мелким, полным, а не по отдельным пунктам, «абсурдным», чуждым здравого смысла». Сам по себе этот отказ от соответствия чужому ожиданию многообразен: это и уход, разрыв, и предательство, обман, и подвиг, и измена, и отсутствие измены. И к Богу как предельному субъекту все это относится в первую очередь. Знаменитое декартовское допущение, что Бог не является обманщиком, очень дорого обошлось новоевропейской культуре. Вообще, в некотором смысле можно сказать, что работа психоаналитика – распознать субъекта по следам, оставшимся от его отказов на том самом летовском свежем снегу. Но не чтобы «поймать в яму» или «засадить в Craze», а чтобы помочь ему встретиться с самим собой. #Fetzen

Есть довольно известная фраза, приписываемая Достоевскому: «Если Бога нет, то все дозволено». Жак Лакан перевернул её: «Если Бога нет, то все запрещено». Но противоречия здесь нет. Две формулировки — две разные концептуализации как божественного, так и этического в принципе. Исходная формулировка подразумевает Бога как Отца, утверждающего моральный Закон — инстанцию, функционирование которой подробно описал Фрейд, а до него Ницше. Но вторая отсылается к опыту встречи с Тем, что лежит по ту сторону Закона, дискурса вообще, что не может быть им исчерпано. Вне этой встречи все по большому счету лишено смысла и ценности — а, значит, по сути запрещено. Оба понимания имеют место быть и, более того, тесно друг с другом связаны. Лакановский концепт Вещи, das Ding — как раз одна из попыток помыслить эту связь. #Fetzen

Ее лицо исчезает. Овеянная туманом, она уходит. Остаются только поверхность слов и тел, запахи духов и пота, плоские, никуда не ведущие глаза. /Фантазмический/ механизм, выхватывающий из сенсорного месива отдельные фрагменты, наделяющий их гомогенностью, целостностью и ценностью, глубиной, превращающий в объекты и фигуры, иногда дает сбой. В такие моменты можно успеть разглядеть, что за шестерни — быть может, именно их Акутагава увидел как «зубчатые колеса»? — обеспечивают функционирование как нормативной гендерной сексуальности, так и объектности в принципе. Любой аксиологической системы. Юлия Кристева как-то заметила, что «нельзя переоценить гигантское психическое, интеллектуальное и аффективное усилие, которое требуется совершить, чтобы обнаружить в другом поле эротический объект». Пока механизмы работают исправно и удерживается состояние динамического равновесия, это напряжение остается почти незаметным. Но это равновесие слишком хрупко — Кристева, как человек, глубоко затронутый депрессией, это отлично знала. #Entwurf #Кристева

Немного о тоске от Вийона до Rammstein У Франсуа Вийона есть «Баллада о дамах прошлых времен», переведенная на русский Николаем Гумилевым. Каждая строфа этого стихотворения кончается вопросом-восклицанием, подчеркивающим хрупкость и мимолетность объекта Желания, конечность ценного объекта: «Но где же прошлогодний снег?» Sehnsucht с одноименного альбома Rammstein строится вокруг этого же рефрена. И там его значение не просто сохраняется, а становится еще более выраженным. Текст перенасыщен метафорам соития разной степени грубости. Вернее, ебли, которая никак не может стать соитием. Вновь и вновь возвращающаяся из глубин тоска вынуждает героя раз за разом воспроизводить половой акт. Перебирая партнерш, меж их ног он вновь и вновь ищет будто бы однажды оставленный дом — сверхценный объект, который обрушит его в полноту, стянет разрыв, закроет его Желание. Но герою отлично известно, что поиски обречены на провал: такой объект невозможен, там нет «прошлогоднего снега» — лишь влажная плоть, еще одна знаковая поверхность. Тем не менее, остановиться он не может. Ему не остается ничего другого, кроме как играть в заведомо проигранную игру. Поддержание ритма этих фрикций – вероятно, последнее, что удерживает его от обвала в безымянный ужас. И да, невозможно найти и «прошлогодний песок». Через эту инверсию Линдеманн показывает, что проблема не в климате или веществе. Диахрония человеческой жизни начинается с разрыва, потери, раскручивается вокруг нее, будь то через отрицание или даже принятие, и, наконец, вместе с ней умирает. Тоска неизбывна.

Фрагмент из 12 пословиц Битера Брейгеля старшего, 1558 г. "Биться головой о стену"

Столкнувшись с дефицитом и утратой, мы легко впадаем в две крайности. Первая — переживание тотальной значимости потерянного объекта и, соответственно, полной бессмысленности всякого «после». Вторая — триумфальное отрицание какого-либо значения потерянного, в ощущение тотальной взаимозаменимости. Иначе говоря, в меланхолическую фиксацию или маниакальную защиту. Однако ужас и благословение заключаются в том, что всё и взаимозаменимо, и невзаимозаменимо одновременно. Полнота не бывает полной и она не защищает от тоски и тревоги. Эта амбивалентность — одна из наиболее трудно выносимых истин той самой депрессивной позиции. #Fetzen

Мы способны касаться чего угодно: поверхностей вещей, тел, кожи, слов. Но не можем коснуться Другого напрямую, преодолеть этот разрыв. Другой непрозрачен для нас, ни насилия, ни подкупа не хватит для полного контроля. Самых задушевных разговоров и самого разнузданного секса всегда будет недостаточно. Приблизиться можно, проскользнуть, но не удержать, не схватить. Здесь и актуальная психоаналитическая эпистемология, и предиктивное кодирование в когнитивистике, и Кант — выбирайте любое, в меру своей испорченности. Все это касается не только других людей, но и в принципе любого внешнего: от предметов и животных до явлений природы. Мы не можем воспринимать внешний объект напрямую, взаимодействовать с ним — только через образование объекта внутреннего. К внешнему у нас просто нет и не будет стерильного и надежного доступа: наш аппарат восприятия всегда инерционен и во многом вторичен по отношению к истории нашей психики, вернее, отношений, на пересечении которых она сформировалась. Степень этой контрабанды внутреннего под видом внешнего крайне вариабельна, но так или иначе присутствует она всегда. Этот момент, особенно его аффективное значение, хорошо схвачен в этом переполненном тоской фрагменте из монолога снайдеровского доктора Манхэттена: «Я смотрю на звезды. Они так далеко. Их свет идет к нам так долго. Мы видим не звезды, а только их старые фотографии». Иначе говоря, мы не можем размышлять ни об этике, ни об эпистемологии, не упираясь в проблему доверия, его чуда. #Fetzen

Детское развитие часто представляют как что-то вроде creatio ex nihilo – появления сгустков смысла в пустоте. Но современные исследования, как психоаналитические, так и когнитивистские, демонстрируют, что развитие психики – это, скорее, дифференциация некой изначальной сверхинтенсивности. Дифференциация, которая может или произойти, или не произойти. Иначе говоря, чтобы на вопрос «Где пупок?» ребенок показал пальчиком сначала на свой пупок, а потом на родительский, чтобы гуление и перебор фонем начали сегментироваться до чего-то, напоминающего слова, чтобы возник первый устойчивый взгляд, должно сложиться очень много факторов. В первую очередь, связанных с характеристиками связи с материнской фигурой. Конечно, одной достаточности матери недостаточно, есть те же генетические моменты, однако без неё точно не будет ни слова, ни аффективной регуляции, ни даже различения внутреннего и внешнего. Другое дело, что вопрос о развитии – точно также как и вопрос об изоморфном ему терапевтическом процессе – это вопрос не об абсолютных значениях этой достаточности в каждом конкретном случае, а о её степени. #Fetzen

Сами по себе слова не значат почти ничего или ничего, в этом заключается проблема и трагедия рационализма. Для того, чтобы тебя хотя бы начали слушать, развернули в сторону тебя своё ухо, необходимо заранее что-то дать. Не вещь, не слово, не улыбку – зацепку для фантазии, будь то бессознательной phantasy или грезы. Или хотя бы не забирать, если она вдруг уже есть. И это, вопреки известному фрагменту из Довлатова, относится не только к женщинам: «В разговоре c женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса». См. «Заповедник» В мире, который выстраивается принципом удовольствия, никто не открывает рот просто так — ни чтобы взять, ни, тем более, чтобы дать. Случайности бывают в Реальном, но не в реальности: в субъективных мирах для них едва ли есть место. #Довлатов #Fetzen