Русинский вопрос в общественно-политическом дискурсе Беларуси (1990-е гг.). Ч.2. Олег КАЗАК В газете «Збудінне» («Пробуждение»), которая являлась изданием крупнейшей институции западнополесского движения – Общественно-культурного объединения «Полісьсе» («Полесье»), русинский вопрос не освещался, хотя регулярно публиковались материалы о других «малых народах» (алеуты, гагаузы и др.). При этом определенный интерес к русинской тематике у читателей газеты «Збудінне» присутствовал. В одном из номеров издания (октябрь 1992 г.) было опубликовано письмо читателя, который сообщал о своем интересе к «идее возрождения малых славянских народов – будь то западные полешуки в Республике Беларусь или русины на Украине». Вполне резонным выглядело следующее предложение читателя: «Было бы неплохо, на мой взгляд, печатать статьи о положении этих народов, попытаться проследить общие тенденции развития ситуации и взаимоотношений с окружающими “большими” народами, сравнить государственную политику в отношении “малых” этносов, возможно, в историческом аспекте» [1, с. 2]. Данный призыв, однако, не был услышан редакцией издания. Возможная причина этого кроется в особенностях формирования собственного исторического нарратива активистами западнополесского движения. Если во второй половине 1980-х гг. они утверждали, что автохтонные жители региона являются прямыми потомками ятвягов (балтское племя, ассимилированное славянами к XIII в.), то с начала 1990-х гг. получила распространение более реалистичная тенденция рассматривать явтягов как один из компонентов населения края, признавая очевидную славянскую составляющую этнической группы [2, л. 333–334]. Более того, некоторые идеологи движения объявляли полешуков четвертным восточнославянским этносом наравне с русскими, украинцами и белорусами. Данное утверждение, в частности, содержалось в письме Общественно-культурного объединения «Полісьсе», направленном председателю Верховного Совета БССР Н.И. Дементею и Комиссии по национальной политике и межнациональным отношениям Верховного Совета (1991 г.) [3, с. 133]. Вероятнее всего, активисты западнополесского движения не хотели широко информировать общественность о русинах, которые также претендовали на статус отдельного восточнославянского народа.
Наука. Вера. Культура
Канал про историю, культуру и духовную жизнь славянских народов. Сайт: https://naukaverakuljtura.com/
-
edited -
Возможно ли сравнивать Недича с Власовым? РАНКО ГОЙКОВИЧ Прежде всего, мы должны помнить, что Милан Недич, будучи молодым офицером, отличился ещё в двух балканских войнах и в Первой мировой и был награждён орденами за проявленный героизм. Также в так называемой Апрельской войне, подразделения югославской армии под командованием Милана Недича одними из немногих оказали серьёзное сопротивление нацистам и нанесли немцам ощутимые потери. (Конечно, не считая авиацию, как уже сказал, авиация Королевства Югославии проявила исключительный героизм и нанесла серьёзный удар по врагу). Недич был схвачен немцами в ходе боевых действий, и, когда немцы, зная о его высокой репутации среди православных сербов, впервые предложили ему возглавить коллаборационистское правительство, он категорически отказался. Когда же они пришли с тем же предложением во второй раз, ему обрисовали альтернативу, если он откажется. Эта альтернатива заключалась в следующем: немцы оставят под своей оккупацией только Белград как крупный и важный центр, а территория Сербии, в том случае, если сербская администрация не будет в силах справиться с анархией, будет разделена между Болгарией и Независимым Государством Хорватия. Можно себе представить, какая участь ожидала бы сербов, если бы Недич не принял условия оккупантов. Необходимо отметить, что на этих территориях, которые были оккупированы марионеточными государствами, произошла поистине беспрецедентная резня сербского мирного населения. Недич про это знал и понимал, что реки сербской крови потекут по территории, которая всё ещё оставалась частью Сербии после капитуляции Королевства Югославии, если он не примет предложение сформировать коллаборационистское правительство. 27 августа 1941 года 75 известных сербов предложило Недичу формирование «Правительства национального спасения». В тот же день Недич написал Дункельману (военачальник оккупированной Сербии с июля по октябрь 1941 г.), что согласен возглавить новое правительство при пяти условиях, и попросил о дополнительных уступках (кому интересно, может прочитать об этих условиях на странице сербской Википедии, они показывают заботу Недича не только о людях в Сербии, но и о сербах на других оккупированных территориях бывшей Югославии и в плену). подписаться на канал
-
edited От османского автономизма к албанскому ирредентизму: внешнее покровительство и политические проекты (1912–1924) Анна Филимонова Становление албанского национального движения (Rilindja Kombëtare) изначально формировалось в парадигме внешнего геополитического проектирования. Первая Призренская лига (1878 г.), возникшая под именем «Комитет истинных мусульман», и последующая Печская лига Хаджи Зеки (1899 г.) инструментализировались Османской Портой как барьер против славянских государств Балкан по формуле Стамбула Udutekemi Det’ne Zi («Наша граница — Черное море») с целью представить Сербию и Черногорию экзистенциальным врагом албанцев. Однако глубокая племенная раздробленность албанцев (геги и тоски), а также беспрецедентно жесткое подавление турецкими войсками восстания 1900 года показали слабость и уязвимость албанского движения при потере лояльности Порты. После Младотурецкой революции 1908 года начался острый кризис османского патронажа, в условиях которого Порта предприняла репрессивные меры запрета национальных объединений, что вызвало серию восстаний албанцев в 1910–1912 гг., самое крупное из которых возглавил Хасан Приштина. Тем не менее даже в это время, в октябре 1912 года, созданный в Скопье «Комитет спасения» (Хасан Приштина, Байрам Цурри, Мидхат Фрашери) пытался сохранить субъектность албанцев исключительно внутри Османской империи, рассматривая ее как единственную защиту. В период Первой Балканской войны и стремительного продвижения сербской армии к Адриатике албанские элиты оказались перед угрозой полной утраты внешней опоры. Крах Османской империи на Балканах в результате побед сербов и греков в Первой Балканской войне заставил албанских лидеров экстренно искать нового внешнеполитического патрона. В отличие от Сербии и Греции, опиравшихся на вековую историческую традицию, сложившуюся государственность и мощный военно-дипломатический союз, одержавший славную победу в 1912 году, албанское пространство не имело ни институционального опыта, ни внутреннего единства. Раздираемые племенными распрями, привыкшие к клановому произволу и разбойничьему укладу под османским патронатом, албанцы оказались неспособны к самостоятельной государственной самоорганизации. Там, где сербы и греки выступали как зрелые нации-освободители, албанские лидеры, лишившись турецкого покровительства, в экстренном порядке вояжировали по европейским столицам в поисках внешнего патрона независимости — от Вены до Рима. В этом аспекте выделяется деятельность Исмаила Кемали (Ismail Qemali, 1844–1919), происходившего из влиятельного феодального клана Влёры (Валоны), более тридцати лет являвшегося высокопоставленным чиновником Османской империи (занимал посты губернатора Варны, Берита, Болу, члена Государственного совета). После Младотурецкой революции 1908 года он стал депутатом обновленного османского парламента от Берата и возглавил либеральную партию «Ахрар». Однако с младотурками у него возникли непреодолимые расхождения, в результате разгоревшегося конфликта Исмали эмигрировал на Запад (Лондон, Париж, Вена) и там приступил к выработке проектов албанского государства.
-
edited
Русинский вопрос в общественно-политическом дискурсе Беларуси (1990-е гг.). Ч.1. Олег КАЗАК Рассматриваются особенности присутствия русинского вопроса в общественно-политическом дискурсе Беларуси 1990-х гг. Отмечается, что обращение авторов к русинской проблематике было тесно связано с анализом феномена западнополесского этнополитического движения, развернувшегося в Беларуси в конце 1980-х – первой половине 1990-х гг. Отобраны и проанализированы различные по природе материалы (программные документы политических партий, публицистика, аналитические записки), в которых упоминаются русины. Определены мотивы обращения к русинской тематике различных общественных сил Беларуси. Беларусь белорусско-русинские связи Западнополесское этнополитическое движение русинский вопрос русинское национальное движение Украина
-
Что скрывается за пропагандой культа Иосафата Кунцевича в Белоруссии? Александр ГРОНСКИЙ Александр РОМАНЧУК В последнее время представители католического духовенства активно продвигают в белорусском обществе культ униатского святого Полоцкого архиепископа Иосафата Кунцевича, убитого в ходе стихийно вспыхнувшего против него восстания православных горожан Витебска в ноябре 1623 года. В октябре 2025 года исполнилось 25 лет Витебской католической епархии – диоцезии. Информационное агентство БелТА разместило об этом репортаж под заголовком «Объединяя верующих. Самой молодой Витебской диоцезии исполнилось 25 лет». В этом материале подчеркивалось, что покровитель диоцезии – «святой Иосафат». В текст журналисты вставили показательный пассаж: «Эта земля (т. е. витебщина) была щедро полита кровью мучеников за веру. Всем известен путь католического священника Иосафата Кунцевича – Полоцкого архиепископа, при котором в начале XVII века восстанавливались костелы, строились церковно-приходские школы. Он принял мученическую смерть в Витебске в 1623 году». Примеры, свидетельствующие о целенаправленной информационной кампании по возвышению имени Кунцевича, можно приводить во множестве. Она вызывает эмоциональную реакцию в среде православного духовенства, верующих и представителей белорусской общественности. В частности, журналист и общественный деятель А.Агафонов отреагировал на указанную статью БелТА текстом, заканчивающимся следующим выводом: «Но никому в здравом уме сейчас не придет в голову праздновать годовщину Варфоломеевской ночи в Париже или юбилей Торквемады в Мадриде. А католики Витебска почему-то решили почтить память кровавого фанатика, терроризировавшего их собственный город. Что это – глупость на местах или знак того, что межконфессиональный мир в Белоруссии может оказаться очень хрупким?»2. Показательно, что с критикой продвижения культа Кунцевича выступают даже некоторые священники раскольнической Православной церкви Украины. Например, клирик ПЦУ Виктор Мартыненко раскритиковал заявление главы Украинской греко-католической церкви митрополита Святослава Шевчука о том, что Иосафат Кунцевич является «апостолом единства». Мартыненко пишет: «Фанатик, маниакальной жестокости которого удивлялись даже единомышленники, сегодня почитается как «апостол единства». Вы серьезно? Тот, кто из ненависти к православным даже мертвых выкапывал и выбрасывал псам, «апостол единства»? Преследования, погромы, религиозная нетерпимость, надругательство над святынями – это наследие взбалмошного полоцкого архиепископа. Неужели он сейчас нам нужен?»
-
Католичество и старообрядчество в белорусских губерниях Северо-Западного края и политическая полиция во второй четверти XIX – начале ХХ в. Александр ГРОНСКИЙ В конце XVIII в., после трёх разделов Польши в составе Российской империи появился регион, в котором компактно проживало достаточно большое число католического населения. Этим регионом были белорусско-литовские губернии, которые позже стали называть Северо-Западным краем. Кроме того, в этом регионе располагались достаточно сильные старообрядческие общины. Ни к тем, ни к другим российские власти не имели полного доверия. Хотя старообрядцы оказались достаточно лояльны имперским властям, поэтому с течением времени правительство стало рассматривать их как религиозную группу, на которую можно опираться в своей деятельности. С возникновением в 1826 г. Третьего отделения Собственного Его Императорского Величества канцелярии, занимавшегося охраной государственной безопасности страны, контроль за сектами и расколом стал одной из его функций. Ранее этим занималась полиция, в ведении которой после 1826 г. остался сбор текущей информации по данному вопросу, после чего сведения поступали в Третье отделение. На территории белорусских губерний существовали достаточно мощные староверческие общины, члены которых были свободными крестьянами. Полиция и жандармерия только наблюдали за ними, никак не вмешиваясь в их существование. Староверы создавали антипольскую прослойку в крае, поэтому власти старались относиться к ним достаточно лояльно. Если же у староверов возникали конфликты с местными помещиками, то первые обращались к жандармскому офицеру, считая, что его расследование будет более объективным, чем решения суда [2]. Судя по всему, староверы не очень доверяли местным судьям, состоящим из польской шляхты и старающимся представить дело так, как это было бы выгодно помещику. Полиция по отношению к староверам применяла какие-то действия только в тех случаях, когда они начинали заниматься незаконной деятельностью. Например, в 1834 г. на территории Минской губернии старообрядцы стали пользоваться никем не утверждённой печатью. Полиции было приказано изъять её, причём власти даже не попытались выяснить, кто и по какой причине сделал печать [3]. Таким образом, староверы, в силу сложившихся обстоятельств являясь сторонниками сильной имперской политики, вызывали у властей всё меньше и меньше недоверия, что с успехом подтвердили оба польских восстания (1830 – 1831 и 1863 – 1864 гг.), в которых староверы показали свою преданность Российской империи. подписаться на канал
-
edited ЯЗЫЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА ДЛЯ ПОЛЬШИ Роман ШИЖЕНСКИЙ Весьма сложно определить, сколько же в Польше родноверов. Согласно опросам и информации, которую можно найти в интернете, общая численность родзимоверцев в стране может колебаться между десятью и сорока тысячами. Впрочем, эти внушительные цифры относятся к так называемой «культовой среде» — так называют совокупность внесистемных, часто стихийных организаций и групп (например, ролевиков, реконструкторов, экологов, националистов), отдельных людей, в том числе действующих только на просторах виртуального пространства (самая большая интернет-группа родзимоверцев «Słowianie» включает 17 тысяч пользователей), а также массы сочувствующих, приезжающих на языческий праздник исключительно в рамках семейного отдыха — «этно-шашлыков». Количество «истинных язычников» — то есть людей, реконструирующих и конструирующих дохристианскую религиозную традицию, — намного скромнее. Наиболее распространенная цифра, которую называют, оценивая число адептов славянского язычества, — две тысячи человек. Как отмечает жрец Давид Збигнев (Визун), руководитель общины «Рарог» (Gromada Raróg) в Познани, самый массовый праздник Стадо, на котором присутствуют представители большинства общин Польши, в лучшие годы собирает от трехсот до пятисот участников. Несмотря на столь скромные количественные показатели, родзимоверство имеет целую сеть структурированных организаций, свои священные пространства (наиболее почитаемые природные и исторические объекты), собственное печатное издание — журнал «Гнездо» — и более десятка специализированных групп в Facebook (Rodzimowiercy Słowiańscy, Rodzimowiercy, Poganie – Słowianie…), символику т.д. ...Что же заставляет поляков XXI века конструировать язычество, подстраивая религиозную архаику под реалии современности? Вероятнее всего, в основе погружения в языческую традицию лежит несколько связанных друг с другом причин. Одна из них — это неудовлетворенность существующим социально-политическим и экономическим положением в стране и мире, ностальгия по временам потерянного Золотого Века. Для кого-то вера в образы польской мифологии — это способ личной или национальной самоидентификации в сегодняшнем сумбурном мире. Кого-то приводит в неоязычество тяга к исторической реконструкции, перешедшая из увлечения воинским искусством и бытом далекого прошлого на новый уровень — попытке постигнуть основы древнего мировоззрения. Ну а для молодежи, априори выступающей против общепринятых ценностных и религиозных стандартов, это может быть просто способом бунтарства. Польша Язычество
-
Полоцкая земля в составе Древнерусского государства Алексей Хотеев О том, что из себя представляла древняя Русь в политическом отношении, споры ведутся давно. В разное время и разными академическими школами предлагались такие трактовки как держава Рюриковичей, союз городских областей, раннефеодальная монархия, федерация земель-княжений и др. Но вряд ли можно отрицать тезис о том, что у народа-Руси сформировалась своя государственность, то есть верховная власть и её институты, определённая правовая система, территориальное единство, внутренние экономические связи и социально-культурная общность. От своего начала государственность русского народа развивалась, менялись её стадии и формы, но в своей сути она оставалась единой и веками определялась единством самосознания. В древней Руси не существовало понятия «гражданство», но бытовали термины «Русская земля», «сыны Русские». В разговоре о государственности нужно начать с определения самого понятия. Ограниченная территория, суверенная власть, свой аппарат принуждения, армия, этнические, языковые и культурные особенности – все это должно скрепляться единым самосознанием, что внутри страны находятся свои, а за ее пределами – чужие. Без этого связующего элемента, «общеземского чувства», по определению известного русского историка В. О. Ключевского, элементы государственности так и остаются разрозненными, не сложившимися в одно целое. В этом отношении все княжества-земли, «отчины и дедины», разделенные между фамильными ветвями Рюрикова дома, являлись единой Русской землей. Сознание этого единства ярко выразилось в поэтическом «Слове о полку Игореве», где, между прочим, и достояние полоцкого князя Всеслава называется «землей Русской». Государственная общность древней Руси держалась единством Русской (Киевской) митрополии, единым литературным языком, множественностью торгово-экономических связей. Полоцкая земля не была исключением. Например, в договоре Полоцка с Ригой 1264 г. прямо говорилось магистру и братьям-рыцарям отступить и возвратиться в свои пределы, потому что Полоцкая земля – это Русская земля («Руськая земля словет Полочьская»). В древнейшей молитве (стихире конца XII в.), посвященной преподобной Евфросинии игумении Полоцкой, говорится, что она осеняла «древо и корень Русской земли». В созданном около того же времени Житии святителя Кирилла епископа Туровского отмечается, что он родился в «Русской стране», а слава о нем разошлась во всех концах «Русской земли». Как же быть с тем, что в древнерусском летописании говорится о «кривичах», потом «полочанах», которые отличаются от «полян», «древлян» или новгородских «словен»? Не идет ли здесь речь об их отдельном статусе, об их этнической обособленности? В догадках и версиях здесь нет недостатка. Под именем «кривичей» подразумевали то славянское племя, то племенной союз, то славяно-балтов, то балто-славян, то даже древнее самоназвание белорусов. Но как бы не толковали об этом ученые и публицисты, в самой Повести временных лет «кривичи» ли, «полочане» ли – все это только региональные названия для жителей одной из областей Русской земли. Здесь, в удобном месте торгового пути по Двине в Днепр при устье реки Полоты, был основан город «Полтеск». Культурная жизнь на этом месте прослеживается с X в. Археологические находки характерны для древнерусских городов: типичные ювелирные изделия и керамика. Так что Полоцк появился не сам по себе, а уже изначально как один из форпостов древнерусского государства.
-
edited
Что принесла советская власть в Западную Белоруссию: цивилизацию или варварство? Александр ГРОНСКИЙ Белорусские оппозиционные интеллектуалы в подавляющем большинстве случаев мыслят в западных категориях, и вся их активность направлена на «вхождение в Европу». Здесь как нельзя кстати оказалось соседство с «дикой, азиатской, варварской» Россией, представляемой как европейский антипод. Если Европа, по мнению белорусских интеллектуалов от оппозиции, несёт цивилизацию, то Россия, соответственно, варварство. Это отражается и в текстах, посвящённых вхождению Западной Белоруссии в состав БССР. Содержания текстов белорусских интеллектуалов конкретно указывает, что вступление на территорию Польши 17 сентября 1939 г. Красной армии принесло белорусам всего лишь «освобождение от нормальной человеческой жизни». В одном из текстов под фотографией, изображающей советского солдата, беседующего с местным населением, стоит показательная подпись: "Красноармеец в ватнике принёс свободу человеку в костюме и галстуке".
-
edited
Продолжаем знакомить читателей с книгой нашего постоянного автора Ранко Гойковича «Русские и сербы — братья по Промыслу Божию». Но если в прошлый раз мы говорили о нашем соотечественнике, оставившем след в истории Сербии, то сегодня — разговор о герое романа В. С. Пикуля «Баязет». Увы, наш «русский Дюма» так истово стремился популяризировать отечественную историю, что в желании сделать сюжет более захватывающим нередко так перегибал палку, что теперь уже и не в каждом обществе прилично произносить вслух имя некогда столь популярного писателя. Выдумки нередко превращались из художественных обобщений в откровенные пасквили. И роман (и снятый телесериал) «Баязет», увы, не исключение. Впрочем, сейчас темой нашего разговора будет не искажение образа некоторых офицеров — защитников крепости, а образ Фёдора Эдуардовича Штоквича, в романе выведенного под именем Ефрем Иванович Штоквиц. В среде русской эмиграции бытовало убеждение, что предки Штоквича лужичане. Впрочем, документальных подтверждений этому нет.
-
Дискуссия на страницах белорусскоязычной газеты «Наша ніва» о переходе на печать одним шрифтом Алексей Хотеев Белорусские тексты в XIX в. печатались в Российской империи двумя способами: латинским или русским гражданским шрифтом. В ходе была также польская латиница. На ней, например, писали Павлюк Багрим (Паўлюк Багрым), Ян Чечот, Винцент Дунин-Мартинкевич, Франтишек Богушевич и некоторые другие писатели-белорусы из католиков. Ее же использовал в своих прокламациях польский повстанец Константин Калиновский. Однако в гораздо большем ходу был русский гражданский шрифт. Так, на нем печатался писатель Янка Лучина (Иван Неслуховский) и поэты Якуб Колас и Янка Купала. На нем остановила свой окончательный выбор и белорусскоязычная газета «Наша ніва», выходившая легально в Вильне в 1906—1915 гг. тиражом около 4000 экземпляров. Причина такого печатного разнообразия заключалась в том, что белорусы были разделены по конфессиональному признаку на православных и католиков, соответственно, первые были приучены к кириллическому алфавиту, а вторые – к польскому шрифту и языку. С учетом этой ситуации белорусская газета «Наша ніва» выходила долгое время двумя шрифтами: русским и латинским. Но в 1912 г. на страницах этого печатного органа раннего белорусского национализма прошло обсуждение о необходимости одного шрифта. В самом деле, зачем одному народу, говорящему на одном языке, два шрифта? У поставленного вопроса была и экономическая подоплека. Газета выходила в двух вариантах, а это было финансово неоправданно. По признанию самой редакции, «Наша ніва», что печаталась русскими буквами, расходилась в два раза больше, чем издаваемая латиницей (1912, № 19—20, с. 2). В редакцию пришло много писем, были озвучены четыре варианта: печатать по-прежнему на двух шрифтах, издавать только на русском, только на латинском, изобрести новые литеры. Но фактически обсуждение свелось к выбору из двух: либо латинский (польский) – либо русский гражданский шрифт. Редакция поделилась некоторыми соображениями своих корреспондентов. Так, в пользу латиницы звучали следующие доводы: она более распространена среди культурных народов, особенно европейских, и таким образом к ним приобщает. Кроме того, на ней якобы лучше передаются особенности белорусского языка. Были среди читателей и такие, которые прямо писали, что готовы больше платить за номер, если он будет печататься польскими буквами. Но гораздо больше было высказано доводов в пользу русского шрифта. В частности, известный белорусский поэт Янка Купала писал, что сохранение двух шрифтов в белорусской литературе продолжает закрепление конфессионального различия белорусов, поэтому, «обдумавши все, как мне диктовала совесть, и принимая во внимание, что в нашем крае почти каждый грамотный знает русские буквы, а не латинские – я и присоединяюсь к сторонникам одного шрифта в белорусском печатном слове и отдаю свой голос за те буквы, которыми суждено было печататься первой белорусской светской книге – Статуту Литовскому» (1912, № 5).
-
«Верхоглядство из Петербурга…». Общественно-политическое и социокультурное положение на белорусских землях во второй половине XIX– начале ХХ Кирилл Шевченко Во второй половине XIX в. социокультурные реалии белорусско-литовских губерний Российской империи продолжали характеризоваться практически полным доминированием польской культуры, носителями которой являлись польские и полонизированные аристократия и шляхта белорусско-литовского происхождения; при этом в количественном отношении этнические поляки составляли в Северо-Западном крае Российской империи незначительное меньшинство. Так, по официальным, явно завышенным в пользу поляков статистическим данным, к началу ХХ века этнические поляки составляли 8,2% от общей численности населения Виленской губернии и около 10% от общей численности населения Гродненской губернии, которые традиционно считались «наиболее польскими» в Северо-Западном крае (Савченко 1995: 17)[1]. Что же касается Витебской, Минской и Могилёвской губерний, то там этнические поляки составляли от 3,4% от общей численности населения Витебской губернии и 3% населения Минской губернии до всего лишь 1% населения Могилёвской губернии (Савченко 1995: 17)[2]. Несмотря на это, именно этнические поляки из числа местной шляхты составляли значительную часть бюрократического аппарата белорусско-литовских губерний и оказывали существенное влияние на проводимую в данной области политику имперского центра. Инициированный митрополитом Иосифом (Семашко) Полоцкий церковный собор 1839 г., в результате которого была ликвидирована Брестская церковная уния 1596 г. и белорусские униаты воссоединились с Русской Православной Церковью, создал исключительно важные конфессиональные и социокультурные предпосылки для подрыва польского доминирования в культурной и церковной сферах. На белорусских землях стала быстро и органично формироваться местная православная интеллигенция, бросившая вскоре интеллектуальный вызов традиционно доминировавшей здесь польско-католической интеллигенции. Сила и влияние тесно связанной с народом белорусской православной интеллигенции, представленной прежде всего духовенством, ярко проявились в ходе польского восстания 1863-1864 гг., когда белорусское православное духовенство и крестьянство решительно поддержали не польских шляхетских повстанцев, а русское правительство и русскую армию. Показательно, что среди православных белорусов не нашли никакого отклика неоднократные попытки идеологов польского восстания апеллировать к унии как к исконно «белорусской вере» и к необходимости её возрождения. Воссоединившиеся с Русской Православной Церковью в 1839 г. белорусские народные массы вопреки террору польских повстанцев остались верны Православию. В этой связи нельзя не согласиться с мнением известного белорусского церковного историка А. Романчука о том, что Полоцкий церковный собор 1839 г. и его итоги в решающей степени предопределили полный провал польского восстания 1863 г., лишив его широкой социальной базы в лице белорусских крестьянских масс, не откликнувшихся на польско-католическую пропаганду.
-
Свидетельство добровольца. Книга Симо Джукича «Тамо далеко – от Велебита до Каймакчалана» Ч.3. Путешествие по России, раздираемой гражданской войной Павел ТИХОМИРОВ Тот факт, что «вооруженные немцы» присутствуют в мемуарах сербского добровольца, говорит о том, что вся тогдашняя Россия считала использование большевиками инородцев совершенно неоспоримым фактом. Когда вскоре после образования Королевства СХС (01.12.1918) было решено перевести группы югославян под начало французского генерала Мориса Жанена, сербам пришлось столкнуться с интернационалистами в бою под Челябинском. «Наиболее крупным таким эпизодом был бой 24 июля 1919 года под Челябинском Сводного отряда из Добровольческого полка Сербов, Хорватов и Словенцев имени майора Благотича… По просьбе командующего 3-й армией генерала К. В. Сахарова Сводный отряд выступил на защиту Челябинска. Сербский отряд, сражавшийся на направлении главного удара красных, показал себя отлично. Столкнувшись с превосходящими силами, сербы трижды переходили в контратаки… В этом бою сербы потеряли убитыми почти всех офицеров и от 150 до 200 нижних чинов» [7]. Видный историк Никола Попович так иллюстрирует мотивы сербов: «Каждый наш солдат охотно дрался с большевиками, так как в большевистской армии было 70 процентов венгров, 20 процентов немцев и 10 процентов русских. Борьбу с большевиками наши рассматривали как войну против Австрии…» [8]. Вместе с тем югославяне были такими же заложниками хаоса, как и прочие: «…вследствие разложения в России наши люди были разнузданны и дисциплина сошла на нет…». Так, 17 декабря 1919 года переворот в Томске произошел при поддержке роты сербских солдат, распропагандированных большевиками. Важным фактором ослабления борьбы стали известия об окончании Первой мировой войны и создании Королевства СХС. Все, ради чего воевали чины Сербского корпуса, было достигнуто [9]. Но это — совсем иная история. Герои нашего повествования, достигнув Порт-Артура, были перевезены в Салоники. Именно об этом — следующий фрагмент.
-
Глава из книги Ранко Гойковича «Русские и сербы — братья по Промыслу Божию» Предлагаем вниманию читателей главу из новой книги нашего постоянного автора из Сербии Ранко Гойковича. Книга «Русские и сербы — братья по Промыслу Божию» в прошлом году была удостоена награды Союза писателей России, а в этом году прошли ее презентации — как в провинциальных библиотеках Брянщины, так и в зале Храма Христа Спасителя в Москве. Книга представляет собой 12 очерков о наших соотечественниках, оставивших важный след в жизни Сербии и сербов, а также 12 очерков о знаменитых сербах в русской истории. Предлагаемый вниманию очерк посвящён одесскому городскому голове Борису Александровичу Пеликану. Об этом ярком монархисте известно очень немногое, поэтому мы надеемся, что комментарии любознательных читателей помогут привнести в текст новые краски. Борис Александрович Пеликан (1861, Одесса — 1931, Белград) — адвокат, один из руководителей правомонархического движения в Одессе, городским головой которой он был с 1913 по 1917 год.
-
«Записки» митрополита Иосифа (Семашко) как исторический источник Алексей Хотеев Записки митрополита Иосифа (Семашко) открывают его искренность и уверенность в богоугодности задуманного намерения. Но каким бы гениальным не был его инициатор, без сочувствия делу большинства духовенства воссоединение бы не совершилось. Следует заметить, что как сам Семашко, так и его ближайшие сотрудники были выпускниками Главной семинарии при Виленском университете. По отзыву Виленского католического епископа Анджея Бенедикта Клонгевича (одно время он был преподавателем богословия в университете), воспитание униатских священников в литовской семинарии послужило главной причиной отпадения униатов от Римской церкви[3]. Хотя это мнение представляется преувеличением, очевидно, что подготовка будущих униатских священников, которые займут главные административные и преподавательские должности, велась в Главной семинарии в достаточно либеральном духе. Здесь униатские воспитанники не только знакомились с особенностями восточного богослужения, но и имели прекрасную возможность оценить его духовное величие и красоту. В дальнейшем они продолжили укреплять кирилло-мефодиевские традиции в Полоцкой и Жировичской семинариях. Новая поросль униатского духовенства пошла вслед за своими семинарскими учителями по пути воссоединения с Православием. Преосвященный Иосиф (Семашко), будучи выходцем из простой священнической семьи, понимал настроение белого духовенства, ценившего внимание и заботу со стороны архиерея. То, что простое униатское духовенство смотрело на епископа Иосифа как на своего духовного лидера, отмечал в своих воспоминаниях современник событий священник Плакид Янковский Задушевная беседа со священником в его доме, внимание к его нуждам и переживаниям располагала сердце пастыря к своему иерархическому начальнику как к духовному отцу. Установление такой не формальной, а нравственной связи епископов с подведомственным духовенством, укрепление доверительных отношений и послужило главным условием успешного завершения воссоединения униатов. «Должно было мне самому непосредственно действовать внушениями, вразумлениями на каждого в собственном его доме, наедине, лицом к лицу», — вспоминал Преосвященный Василий (Лужинский), описавший свои действия в отношении священников довольно подробно.
-
Вильна (Вильнюс) в польской общественно-политической мысли в конце XIX – начале XX веков Кирилл Шевченко Если белорусские и литовские общественные и культурные деятели обращали свои взоры прежде всего на средневековую Вильну (пол. Вильно), трактуя её как некий идеальный центр исконной «белорусскости» или «балто-литовскости», то польская общественно-политическая мысль не проявляла особого интереса к древней Вильне, оставаясь в целом равнодушной и к раннему этапу существования Великого княжества Литовского, Русского и Жемайтского (ВКЛ), когда оно имело по преимуществу восточнославянский и православный этноконфессиональный облик. При этом некоторые польские интеллектуалы с нескрываемой иронией отзывались о стремлении литовских и белорусских историков «литуанизировать» или «белорусизировать» древнее Великое княжество Литовское (ВКЛ), придав ему характер современного национального белорусского или литовского государства. Так, литовцы постоянно подчёркивали изначально балтское происхождение древней Вильны, обращая внимание на то, что первые письменные упоминания о Вильне относятся к периоду правления великого князя литовского Гедимина в первой половине XIV в., хотя археологические раскопки свидетельствуют о том, что на территории современной литовской столицы уже в первые столетия до нашей эры «находилось одно из древнейших городищ восточных балтов». Появление многочисленного славянского населения в области Вильны и в южной части Литвы в целом литовские историки склонны объяснять многовековым процессом постепенной славянизации местного автохтонного балтского населения, которое в первые века нашей эры занимало обширные пространства современной северо-западной Белоруссии и восточной Польши. По ценному признанию современных литовских историков, «если бы не германские набеги и славянская экспансия, то Литовское государство и название Литва могли бы включать в себя гораздо более обширные земли… Именно на этом основании некоторые профессиональные литовские патриоты претендовали и глубоко в подсознании продолжают претендовать даже на белорусские города Гродно и Лиду, хотя никакого литовского населения в этих городах к началу ХХ в. уже не было. Известный польский интеллектуал и уроженец Литвы Ю. Мацкевич с нескрываемым сарказмом описывал попытки «националистической литовской историографии» изобразить великого князя литовского Витовта (лит. Витаутас Великий) как глашатая исконно литовских национальных интересов. Ю. Мацкевич, в частности, указывал на то, что Витовт «особо жестоко подавил литовско-языческий сепаратизм Жмуди», то есть этнически наиболее чистую «балто-литовскую» область Великого княжества Литовского. Этнокультурная ситуация стала резко меняться с 1569 г., когда после заключения Люблинской унии и объединения Польши и Литвы в рамках Речи Посполитой началась успешная широкомасштабная экспансия польской культуры на восточнославянско-литовский восток, что привело к стремительной полонизации местной русско-литовской аристократии и значительной части городского населения. Важным инструментом ассимиляции коренного восточнославянского населения исторической Белой Руси стала Брестская церковная уния 1596 г.
-
Институциональный перехват и проект Intermarium: германско-дунайский геополитический вектор современных протестов в Сербии Анна Филимонова Поводом для настоящего исследования послужил циркулирующий в экспертных и региональных сербских ресурсах массив аналитической документации (финансовые отчеты НКО, грантовые выписки USAID и GMF, а также данные официальных европейских реестров договоров), происхождение которого в силу конфиденциальности источников не подлежит разглашению. Данное досье, очевидно ангажированное по своей первоначальной задаче (дискредитация общественных и академических кругов, связанных со студенческими протестами через демонстрацию их внешнего финансирования), тем не менее представляет исключительный политический и научный интерес. Оно позволяет реконструировать матрицу, которая создает условия для институционального перехвата протестной повестки. От спонтанного протеста к институциональному перехвату Публичное обсуждение сербских протестов обычно строится вокруг двух упрощенных схем. Согласно первой, протест представляет собой полностью самостоятельное и стихийное выражение общественного недовольства. Согласно второй, вся протестная активность изначально организована внешними центрами и потому не имеет самостоятельной субъектности. Обе схемы недостаточны. Наличие реальных внутренних причин протеста не исключает последующего подключения к нему уже существующей организационной инфраструктуры, финансируемой международными фондами, иностранными государственными программами и неправительственными организациями. Именно этот механизм следует обозначить как институциональный перехват. Он не предполагает, что внешний субъект создает протест с нуля. На наш взгляд, его задача иная: использовать уже возникшее общественное недовольство, предоставить ему экспертные кадры, политические инструменты, медиаресурсы и организационные площадки, а затем направить протестную энергию в нужное русло. Представленные материалы позволяют выделить несколько международных каналов, связанных с иностранными фондами и общественными организациями. Канал Open Society — EUMAP — Civil Rights Defenders — Građanske inicijative — Baucal
-
«Записки» митрополита Иосифа (Семашко) как исторический источник Алексей ХОТЕЕВ Воспоминания Преосвященного Иосифа, митрополита Литовского (1798—1868), являются уникальным источником по истории воссоединения белорусских униатов с Православной Церковью. Главный инициатор и вдохновитель этого дела раскрывает перед читателями свой жизненный путь, личные переживания и свои побуждения к переходу в Православие. В Записках предстает и сам ход воссоединения униатов, переговоры с правительственными чиновниками, церковными иерархами, священниками. Читатель видит весь процесс глазами главного его совершителя, убеждаясь в правдивости автора не только с его слов, но и знакомясь с достоверными документами. Последние задумывались митрополитом Иосифом (Семашко) как приложение и по объему превзошли сами мемуары в семь раз. Из одного этого видно, какое большое историческое значение имеют Записки, предлагаемые читателю в настоящем переиздании. Насущная потребность предпринять его обусловлена также и тем, что первое издание, осуществленное Императорской Академией наук в 1883 г., уже давно стало библиографической редкостью. Воспоминания владыки Иосифа разделены автором на пять частей, из них первая была написана в 1850 г., а остальные — в 1861 г. Преосвященный составил 8 сентября 1862 г. завещание, одним из пунктов которого было посмертное издание записок. Однако он и после продолжил делать дневниковые записи собственноручно и при участии своего секретаря до начала 1868 г. Эти дополнительные записи были напечатаны историком Г.Я. Киприановичем в приложении к его фундаментальному труду о жизни митрополита Литовского Иосифа[2]. Таким образом, большую часть своих мемуаров Преосвященный написал в последние годы, когда появилась возможность спокойно осмыслить пережитое, отделить главное от второстепенного, дать оценку понесенным трудам. Мемуарный жанр имеет определенные особенности. В первую очередь, это рассказ, в котором доминирует личная, субъективная трактовка событий. Затем, автор стремится защитить себя от возможных подозрений или обвинений со стороны своих потенциальных читателей. Наконец, он зачастую записывает не только свои поступки, но и мысли, и намерения, и чувства, которые таким образом становятся известными. В указанном отношении предлагаемые Записки несут на себе отпечаток и субъективности, и апологии, и откровенности. Все это суммируется в понимании митрополитом Иосифом (Семашко) своей роли в судьбе унии как руки Провидения.
-
edited Свидетельство добровольца. Книга Симы Джукича Ч.2. Продолжение описания боевых действий в Добрудже Павел Тихомиров ...Пользуясь случаем, оговоримся особо, что такое взаимное ожесточение не является нормальным ни для русских, ни для болгар, и не хотелось бы присоединяться к хору тех, кто проповедует презрительное отношение к «неблагодарным братушкам». На войне — как на войне, увы. Вот, к примеру, что писал болгарский военный атташе в Константинополе в одной из своих депеш начальнику Штаба болгарской армии: «Самым благоприятным для нас будет положение, если мы будем вместе с Румынией и вместе с Россией…». И вместе с тем отмечал: «При нашем выступлении против России следует принимать во внимание всем нам известное соображение чисто морального естества — глубоко укоренившееся чувство признательности к России в душе нашего народа, чувство, которое, несмотря на всяческие пакости, чинимые русской дипломатией, осталось почти непоколебимым» [3]. «Выступление Болгарии на стороне Германии, Австро-Венгрии и Турции против России и ведение боевых действий непосредственно с русскими войсками вызвало массовое недовольство болгар. В некоторых частях страны вспыхивали бунты, против военного союза Болгарии с блоком Центральных держав выступали партия БЗНС (Болгарский земледельческий народный союз) и партия «тесных» социалистов БРСДП (Болгарская рабочая социал-демократическая партия «тесняков»). В 1918 г. в стране стала складываться революционная обстановка, вспыхивали подавляемые правительством солдатские восстания. В целом процесс выхода Болгарии из Первой мировой войны был затяжным и нелегким. Мирный договор с Россией Болгария заключила 3 марта 1918 г. в Брест-Литовске, и это было встречено в стране с облегчением». Вместе с тем соратничество болгар и турок против русских — т. е. своих освободителей от турок — вызвало тогда шок. Понятно, что болгары воспринимали эту войну как месть румынам, которые вели себя по отношению к болгарам Добруджи безобразно и даже жестоко. Но тем не менее сам факт награждения болгарским правительством турецких офицеров орденами, на реверсе которых была указана дата заключения Сан-Стефанского договора, воспринимался как апофеоз абсурда. Затем уже началась информационная война, и, как это всегда случается, когда чувства взаимности между болгарами удалось всячески притупить, уже никаких моральных тормозов не осталось. Тут главное — контекст. В массовом сознании болгар война не воспринималась как предательство интересов Славянства, ибо помещалась не в контекст противостояния Германии и Австрии против России, но в иной контекст. Русские преподносились как те, кто помогает румынам бороться с Болгарией за Добруджу. По словам патриарха болгарской литературы И. Вазова, русские не стали в той войне союзниками болгар, а воюют на стороне румын, будто желая «защитить вора от обворованного». Дальше — всё по классике жанра пропаганды: контекст определяет интерпретацию.
-
От индивидуального террора к гибридной войне: системная уязвимость и финал „эры Победоносцева“ Алексей Морозов В статье анализируется ключевой переломный момент в истории Российской империи конца XIX — начала XX века — переход от либеральных экспериментов эпохи Александра II к государственно-охранительному курсу Александра III и К. П. Победоносцева. Раскрывается разрушительные последствия ослабления административного контроля и популяризации «лозунга свободы», показывая, как либеральный курс графа М. Т. Лорис-Меликова привел к потере управляемости, расцвету нелегальной печати и трагедии цареубийства 1 марта 1881 года. В центре внимания — историческая речь Победоносцева 8 марта 1881 года, ставшая манифестом сохранения самодержавия, а также его масштабная программа национальной обороны через церковно-приходскую школу. Рассматриваются причинно-следственные связи последующего кризиса 1905 года, вызванного проникновением теневых финансовых потоков и внешнего влияния, а также трагедия финала «эры Победоносцева». __ Архиепископ Никанор Бровкович, рассматривая деятельность К.П. Победоносцева по проведению нового курса, отмечает, что это новое веяние есть «возрождение русского духа, религиозного» [1], содержание которого осталось неясным для И. К. Смолича и Г. В. Флорковского. Это был переломный период русской истории, когда правление Александра III пришлось на время между двумя поразительно схожими между собой царствованиями Александра II и Николая II, с определявшими политику государства либеральными деятелями М.Т. Лорис-Меликовым и С.Ю. Витте, сумевшими убедить царствующих монархов провести реформы, направленные на продвижение к западноевропейской модели конституционной монархии. Оба автора преобразований — сторонники существенных уступок радикальным элементам, с провозглашением лозунга свободы, который должен был стать главенствующим ориентиром правительственной деятельности. И такая деятельность успешно проводилась. Так, для Лорис-Меликова, занимавшего пост министра внутренних дел, лозунг свободы носил конкретный характер: по его мировоззрению, для предотвращения преступлений правительственные органы не только не должны были стеснять мирных граждан, но, напротив, были обязаны отменять всякие ограничительные мероприятия в общественной жизни с целью ликвидации почвы для революционной пропаганды. Результатом такой работы Лорис-Меликова стало преступное невыполнение своих обязанностей по обеспечению безопасности Александра II, из-за чего террористам удалось успешно реализовать задуманное. После свершившегося последовала скоротечная отставка Лорис-Меликова и выезд его за границу.
- Older posts