ЛикбеZ

Рубль крепнет не от силы экономики, а от невозможности вывести деньги Курс рубля укрепился до 70,9 за доллар, и причина здесь не в бурном росте экономики. Главный фактор — сокращение возможностей использовать иностранную валюту за пределами страны. Валютная выручка продолжает поступать, особенно в периоды дорогой нефти, но санкции постепенно перекрывают каналы вывода капитала. В итоге долларов и юаней внутри страны становится больше, чем спроса на них. Это видно по данным платёжного баланса. Чистый отток капитала устойчиво снижается: в первом квартале 2026 года он составил 15,6 млрд долларов против 24,8 млрд двумя годами ранее. Российские банки, компании и граждане всё меньше покупают зарубежные активы — не столько по собственной воле, сколько из-за ограничений и растущих рисков. При этом профицит торгового баланса сохраняется, хотя и снижается. За первый квартал он составил 25,3 млрд долларов — меньше, чем в 2024 и 2025 годах. Причина в росте импорта примерно на 10% при почти неизменном экспорте. То есть экономика всё активнее закупает товары за рубежом, но валюты внутри системы всё равно остаётся слишком много. Парадокс в том, что сильный рубль в нынешних условиях не означает здоровую экономику. Для бюджета и экспортёров это скорее проблема: снижаются рублёвые доходы от продажи сырья, растёт давление на промышленность и производителей, которым всё труднее конкурировать с импортом. В долгосрочной перспективе такая модель ведёт к замедлению инвестиций и зависимости от внешних поставок. Потребитель пока выигрывает за счёт более дешёвого импорта, но при стагнации доходов и слабом внутреннем производстве этот эффект быстро перестаёт работать.

Малый бизнес в России остался без поддержки в разгар кризиса Малый и средний бизнес в России переживает один из самых тяжёлых периодов за последние годы. Кредиты стали почти недоступными из-за высокой ключевой ставки, спрос падает, растут налоги и издержки. Но вместо расширения помощи государство, наоборот, сокращает поддержку. По данным Единого реестра МСП, за январь–апрель 2026 года число компаний и предпринимателей, получивших господдержку, сократилось почти на 18%. Объём финансовой, имущественной и инновационной помощи рухнул на 44%, а консультационная и образовательная поддержка — более чем наполовину. Экономисты предупреждают: именно малый бизнес обычно помогает экономике переживать кризисы, создавая рабочие места и удерживая занятость в регионах. Теперь этот «амортизатор» сам оказался под ударом. В результате проблемы могут быстро выйти за пределы самого сектора — от роста безработицы до дальнейшего ослабления малых городов.

Экономика на ручном тормозе После 2022 года российская экономика живёт в условиях, для которых прежние методы управления оказались плохо приспособлены. Санкции, рост военных расходов, проблемы с импортом оборудования и нехватка кадров создали ситуацию постоянного давления на производство. На этом фоне Институт народнохозяйственного прогнозирования РАН выпустил доклад, в котором прямо говорится: государственные экономические инструменты всё чаще работают друг против друга. С одной стороны, власти активно накачивают экономику бюджетными расходами. Растут траты на оборонку, инфраструктуру и программы импортозамещения. Именно это помогло избежать обвала после начала санкционной войны и поддержало промышленность. Но одновременно Банк России держит высокую ключевую ставку, которая в прошлом году доходила до 21%. Такая политика должна сдерживать инфляцию, однако в нынешних условиях она бьёт прежде всего по гражданским отраслям и инвестициям. Экономисты РАН отмечают: нынешняя инфляция во многом вызвана не избыточным спросом, а дефицитом производственных мощностей, логистическими проблемами и ростом издержек. Высокие ставки эти проблемы не устраняют, зато делают кредиты слишком дорогими. В итоге бизнес сокращает вложения, а экономика всё сильнее рискует войти в период затяжной стагнации. Авторы доклада предлагают изменить подход. По их мнению, ЦБ и правительство должны действовать согласованно: не только бороться с ростом цен, но и расширять возможности самой экономики — вкладываться в технологии, транспорт, производство и устранение «узких мест». Иначе страна рискует надолго застрять между высокой инфляцией и слабым экономическим ростом.

Миллиардеры платят меньше налогов, чем средний класс Современная налоговая система США фактически выгоднее всего для сверхбогатых. По его расчётам, почти все группы населения платят государству примерно одинаковую долю доходов — около 25–30%. Но у миллиардеров ставка оказывается даже ниже. На примере Джеффа Безоса и Уоррена Баффета Цукман показывает: богатейшие люди мира нередко отдают государству меньшую часть своих доходов, чем обычные американцы. Так, общая эффективная ставка Безоса в 2018 году оценивалась всего в 15%. Причина — структура доходов. Основные деньги миллиардеров связаны не с зарплатами, а с ростом стоимости акций и активов, которые облагаются налогами гораздо мягче. В итоге налоговая система всё сильнее перекладывает нагрузку на средний класс и потребителей. Экономисты считают, что похожая ситуация существует не только в США. Во многих странах, включая Россию, самые богатые группы населения также имеют больше возможностей снижать налоговую нагрузку через бизнес, активы и финансовые схемы.

Промышленность Белоруссии проседает вслед за союзной экономикой Белорусская экономика столкнулась с серьёзным промышленным спадом. По данным Национального статистического комитета, за январь–апрель 2026 года промышленное производство сократилось на 2,5%, а обрабатывающая промышленность — сразу на 4,6%. Александр Лукашенко публично признал, что половина предприятий отрасли находится в тяжёлом положении. Для Белоруссии это болезненный удар. Со времён СССР республика оставалась одним из главных индустриальных центров региона: машиностроение, химия, производство грузовиков, тракторов и удобрений десятилетиями обеспечивали занятость и экспортные доходы. После распада Союза модель сохранилась благодаря дешёвым российским ресурсам, государственным субсидиям и доступу к внешним рынкам. Однако после 2020 года ситуация начала быстро ухудшаться. Западные санкции ограничили экспорт, доступ к технологиям и инвестициям. Переориентация на российский рынок помогла избежать обвала, но не решила главной проблемы — обе экономики всё сильнее зависят друг от друга, одновременно сталкиваясь со стагнацией, санкционным давлением и технологическим отставанием. Показательно, что кризис развивается на фоне громких геополитических амбиций Москвы и Минска. Союзные государства всё активнее пытаются переписать сложившиеся мировые правила и перестраивать международный порядок под собственные интересы. Но экономика всё хуже выдерживает эту нагрузку. И Россия, и Белоруссия всё чаще вынуждены поддерживать промышленность не развитием и модернизацией, а прямыми бюджетными вливаниями. Для обычных граждан это означает риск сокращений, снижение доходов и постепенное ухудшение качества жизни в промышленных регионах.

Старший брат Пекин Путин прилетел в Китай за подтверждением стратегической опоры, а уехал с пакетом меморандумов, ритуальной дружбой и ещё одним напоминанием: Пекин не собирается спасать Кремль на его условиях. По итогам визита стороны действительно подписали около 40 документов, но даже Кремль был вынужден назвать главным результатом не сделки, а «постоянство и ритмичность диалога» — формулу, которая звучит как эвфемизм отсутствия настоящего прорыва. И это главное. Визит Путина не принёс Москве ожидаемых результатов прежде всего там, где они были критически важны: в торговле и в покупке российских энергоресурсов. Россия ехала в Пекин не за красивыми словами, а за подтверждением того, что Китай готов глубже встраиваться в роль экономического спасательного круга — покупать больше, брать на себя новые обязательства и, по сути, подпереть российскую экспортную модель после разрыва с Европой. Но именно этого не произошло. Самый болезненный сюжет — газ. Москва годами продвигает «Силу Сибири — 2» как стратегический маршрут, который должен компенсировать утрату европейского рынка и закрепить разворот на Восток. Но и после этого визита никакого соглашения по проекту не появилось. Главные вопросы — прежде всего цена газа и коммерческие условия — так и остались нерешёнными. Иными словами, Китай снова дал понять: российский газ ему интересен лишь в той мере, в какой он максимально выгоден самому Китаю. Это особенно унизительно для Кремля, потому что энергетика — как раз та сфера, где Москва привыкла говорить языком силы. Россия десятилетиями продавала миру миф о себе как о незаменимой энергетической державе. Но в реальности визит в Пекин показал обратное: даже будучи крупнейшим поставщиком ресурсов, Москва больше не диктует правила. Она просит. А Пекин решает, в каком объёме, по какой цене и в каком темпе ему это нужно. С торговлей картина похожая. Да, Китай остаётся главным торговым партнёром России, а поставки нефти и газа в КНР сохраняют большой масштаб. Но проблема Москвы не в самом факте торговли, а в её качестве. Кремль хотел бы превратить эту связку в устойчивую альтернативу Западу, где Пекин компенсирует санкционные потери, расширяет закупки и снижает уязвимость российской экономики. Вместо этого Россия всё больше оказывается в позиции экспортного придатка, который продаёт сырьё и всё меньше влияет на условия сделки. Большая часть подписанных бумаг — это меморандумы о взаимопонимании, а не обязательства, меняющие правила игры. То есть Москва привезла домой не новый экономический фундамент, а дипломатическую упаковку, из которой трудно извлечь реальные дивиденды. Поэтому вся официальная эйфория выглядит скорее дымовой завесой. Совместные заявления, декларации, культурные годы, ритуальные улыбки и рассказы о «новом этапе» не отменяют базового факта: по ключевому для Кремля направлению — расширению торговли на выгодных для Москвы условиях и закреплению энергетического разворота — Китай не дал ничего сопоставимого с ожиданиями. И в этом главный политический итог поездки. Путин приехал в Китай как лидер, которому нужна внешняя опора для поддержания экономики военного времени и экспортной модели. Но Пекин снова показал: он готов пользоваться российской зависимостью, а не лечить её. Он готов покупать российские ресурсы, но не брать на себя роль спасателя. Готов говорить о стратегическом партнёрстве, но не превращать это партнёрство в бесплатную страховку для Кремля. Проще говоря, Москва рассчитывала на экономическое подтверждение особых отношений, а получила лишь ещё одно напоминание о собственном новом статусе. Китай России нужен гораздо больше, чем Россия Китаю. И именно поэтому любые «успешные визиты» Путина в Пекин всё чаще заканчиваются одинаково: много символов, много слов о дружбе, много подписанных рамочных бумаг — и ни одного признака, что Пекин готов вытаскивать Кремль из его энергетической и торговой ловушки на российских условиях.

Армения уходит из-под российского зонтика Ереван всё заметнее сворачивает участие в прежней системе безопасности. Отказ от финансирования ОДКБ, бойкот саммитов и заявления о «заморозке» членства уже выглядят не как тактический спор с Москвой, а как демонтаж многолетней архитектуры безопасности в Закавказье. Формальным поводом стали претензии к России по невыполненным оружейным контрактам на сотни миллионов долларов. Но за этим всё яснее просматривается разворот к Западу: совместные учения с США, тренировки с Францией, закупки гаубиц Caesar, бронетехники Bastion и радаров Thales. Для региона это означает появление натовских стандартов и методик там, где десятилетиями действовала российская военная логика. Отдельный вопрос — миссии ЕС и программы борьбы с «дезинформацией». Под такими вывесками обычно приходит не только консультирование, но и работа с элитами, армией, молодёжью и информационным полем. Армению фактически втягивают в новую систему внешней зависимости. Цена такого курса может оказаться выше обещанных европейских пакетов помощи. Россия остаётся ключевым фактором экономики и безопасности региона, а западные гарантии на практике часто заканчиваются аккуратными заявлениями об «озабоченности».

Телеграм-канал «Кремлёвский безбашенник» сравнивает нынешнюю российскую дипломатию с героем фильма «Холодное лето 53-го», который пытается остановить беспредел одними словами. Автор считает, что Москва всё чаще ограничивается жёсткими заявлениями без реальных рычагов влияния, а союзники — от Ирана до Китая — делают из этого вполне практические выводы.

Чемодан, вокзал, глубинка Призыв Дугина к «массовому исходу» из Москвы и крупных городов — это не просто очередная порция эксцентричной философии про коней и косоворотки. Перед нами официальная капитуляция централизаторской модели. Система, которая десятилетиями стягивала все ресурсы, деньги и элиту в один узел, вдруг устами своих же идеологов предлагает гражданам срочно расползаться по швам. Вся вертикальная конструкция, строившаяся вокруг Москвы как «неприступной крепости», официально признана аварийной. Сверхцентрализация, которой так гордился Кремль, в 2026 году обернулась колоссальной уязвимостью. Главная витрина суверенного могущества превратилась в идеальную, жирную мишень. Ирония ситуации в том, что придворные мыслители даже не пытаются заикаться об укреплении обороны или модернизации ПВО. Решение предлагается чисто русское: если забор гниет и не защищает, давайте просто разбежимся по кустам. Это чистый язык адаптации к провалу. Нам открыто говорят: сделать столицу безопасной больше невозможно, привыкайте. Для обывателя, который покупал квартиры внутри Садового кольца ради стабильности, это жестокий щелчок по носу. Лоялистам аккуратно скармливают мысль, что центр силы сам стал источником повышенного риска. Прежняя сытая и защищенная жизнь в мегаполисах закрывается на реконструкцию, которой не будет. Вывод из этой патриотической урбанистики предельно жесткий. Власть расписывается в неспособности гарантировать безопасность даже в сердце собственной империи. Миф о неприкосновенности разрушен, и обществу предлагают морально готовиться к жизни после краха системы. Вместо обещанного величия нам предлагают собирать вещи и привыкать к мысли, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Дума в камуфляже Кремль пытается завести в Госдуму новую элиту СВО, но на деле открывает дверь не обновлению, а дальнейшей силовизации системы — и, как ни парадоксально, ослаблению собственного контроля над парламентом. На первый взгляд логика понятна. Власти хотят показать, что спецоперация рождает не только героев для телевизора, но и новую правящую прослойку. Отсюда риторика о «новой элите», «людях фронта», «времени героев». Система пытается доказать, что участие в СВО становится социальным лифтом и новой формой политической легитимности. Кремль хочет превратить боевой опыт в кадровую валюту. Но такая ставка сразу меняет архитектуру власти. Участники спецоперации — это не просто удобный символ. Это потенциально новая корпоративная группа со своим языком, моральным капиталом, покровителями и политическими претензиями. И как только таких людей начинают массово заводить в парламент, Дума перестаёт быть декорацией управляемой лояльности и становится площадкой, куда заходит другой тип влияния — военный и силовой. Именно здесь начинается главный аппаратный конфликт. АП хочет провести в парламент не просто «ветеранов», а максимально предсказуемых, встроенных в вертикаль людей — желательно чиновников и управленцев с правильной биографической упаковкой, а не самостоятельных фигур с окопной репутацией. Для Кремля идеальный кандидат от СВО — это не носитель фронтовой субъектности, а дисциплинированный исполнитель, которого можно продать как «героя», не получив при этом отдельный политический центр внутри Думы. У Минобороны и силового блока логика иная. Им нужны не просто узнаваемые лица в пикселе, а люди, ориентированные именно на военную корпорацию и обязанные ей своим продвижением. То есть речь идёт уже не о символике, а о представительстве. Не о том, чтобы показать участников спецоперации, а о том, чтобы завести их во власть как реальный источник аппаратного влияния. И здесь вскрывается главное противоречие всей конструкции. Кремль хочет использовать СВО как инструмент кадрового обновления, но не хочет политизации самих носителей этого опыта. Он хочет капитализировать их биографии, но боится их субъектности. Хочет показать «новую элиту», но не готов смириться с тем, что у этой элиты могут быть собственные интересы, покровители и собственное представление о государственной политике. Поэтому история с новой Думой — вовсе не про омоложение парламента и не про социальный лифт для фронтовиков. Это про перераспределение власти между башнями. Если в парламент войдёт значительное число людей, связанных прежде всего с Минобороны и силовой корпорацией, АП неизбежно потеряет часть монополии на управление законодательной машиной. Особенно важно, что всё это происходит на фоне общей силовизации российской политики. После 2016 года система и так дрейфовала в сторону более жёсткого, охранительного, корпоративно-силового управления. Но теперь этот процесс может перейти в новую фазу: спецоперация становится не только источником пропаганды и мобилизации, но и каналом прямого входа силового сословия в формальные политические институты. Это значит, что Кремль сам закладывает в следующий созыв Госдумы новый тип внутреннего риска. Сегодня участники СВО нужны ему как витрина «обновления». Завтра они могут стать инструментом чужого влияния — прежде всего военного ведомства и силовой бюрократии. И тогда парламент, который задумывался как управляемый зал для голосования, превратится в пространство, где администрация президента уже не будет обладать прежней исключительной ролью. В этом и состоит главный смысл происходящего. Кремль хочет завести в Думу новую элиту СВО, чтобы укрепить легитимность режима. Но на практике он может получить не усиление собственной вертикали, а дальнейший рост влияния силового блока и ещё более глубокую милитаризацию политической системы. Иными словами, под видом обновления элит Кремль заносит спецоперацию прямо в парламент. И вместе с ней — тех, кто потом потребует не просто мандат, а долю власти.

Дроны снова меняют правила фронта О резком усилении украинских БПЛА на фронте рассуждает Святослав Голиков, автор телеграм-канала «Филолог в засаде». По его оценке, проблема давно вышла за рамки обычной «смены частот» и постепенно превращается в системный кризис фронтовой логистики. Украинская сторона не только нарастила поставки ударных дронов, но и улучшила координацию их применения. Активно используются ретрансляторы, дроны-матки и новые аппараты дальнего действия, позволяющие бить по коммуникациям и тылам. Одновременно совершенствуется программная среда управления, сокращается время реакции расчётов и повышается устойчивость управления БПЛА в сложной радиоэлектронной обстановке. Главная проблема российской стороны, по мнению Голикова, — медленная адаптация. Средства РЭБ закупаются по жёстким бюрократическим процедурам, где диапазоны частот фиксируются заранее. Пока проходят согласования, противник уже меняет технические решения. Формально техника в войсках есть, но её эффективность быстро устаревает. Кроме того, ситуацию усугубляют «удобные» доклады наверх, где наличие систем зачастую важнее их реальной результативности. Если тенденция сохранится, дронная война может серьёзно осложнить не только снабжение войск, но и всю логику будущих наступательных операций.

Торговые центры теряют одежду Российские торговые центры до конца 2026 года могут столкнуться с новой волной закрытия магазинов одежды и обуви. Аналитики CORE.XP связывают это с ростом издержек, высокой инфляцией и стремительным уходом покупателей в маркетплейсы и онлайн-магазины. Особенно заметно давление на крупные сети, которым всё сложнее содержать большие офлайн-площади при падающем трафике. По данным компании, почти половина всех закрытий арендаторов в московских ТЦ в первом квартале 2026 года пришлась именно на фешен-сегмент. Причём уходят уже не только небольшие магазины, а крупные игроки, занимавшие значительные площади. Это говорит о системной проблеме рынка, а не о временных трудностях отдельных брендов. Ситуация во многом стала продолжением процессов, начавшихся ещё после пандемии и ухода западных марок в 2022 году. Тогда торговые центры пытались заменить международные бренды российскими и турецкими сетями, однако устойчивого восстановления так и не произошло. Покупатель стал осторожнее тратить деньги, а онлайн-торговля окончательно приучила людей покупать одежду без походов в магазины. Кроме того, по ритейлу бьют дорогие кредиты, рост стоимости сырья, логистики и налоговой нагрузки. В результате офлайн-магазины всё чаще превращаются скорее в витрины для маркетплейсов, чем в полноценный источник продаж. Для многих торговых центров это означает дальнейший рост пустующих площадей и постепенную потерю прежней роли городских центров потребления.

Одержимость без финала Кремлёвская бюрократия, похоже, уже готовит Россию к СВО без победы. Но главный парадокс в том, что сам Путин настолько лично и идеологически сросся с этим конфликтом, что система вынуждена планировать «после» — без его внятного политического решения. В этом и заключается ключевая деталь последних утечек и публикаций. Речь уже не о том, хочет ли Кремль мира прямо сейчас. Внутри аппарата, судя по всему, всё больше людей понимают: спецоперацию в её нынешнем виде невозможно бесконечно продавать как путь к триумфу. Слишком высока цена, слишком размыты результаты, слишком очевиден разрыв между заявленными целями и тем, что реально достигнуто. Поэтому бюрократия делает то, что умеет лучше всего: не менять реальность, а заранее придумывать язык, в котором поражение не будет называться поражением. Именно поэтому так важна фигура Сергея Кириенко. Именно его контур занимается подготовкой смысловой упаковки для «России после СВО» — то есть не победы, а объяснения, как жить после спецоперации, в которой победа так и не была получена в обещанном виде. Это уже не роль архитектора наступления. Это роль кризисного менеджера, которому поручено упаковать недостижение целей в форму управляемого политического результата. По сути, речь идёт о подготовке к «конфликте без победы, но и без признания поражения». Кремлю нужен не мир как таковой, а формула завершения, которая позволит не обрушить собственную пропагандистскую конструкцию. Нужно объяснить, почему всё было не зря, почему цели якобы достигнуты в изменённой форме, почему жертвы были оправданны, а отсутствие решающего триумфа — не провал, а почти стратегическая мудрость. Это типичная логика позднеавторитарной системы: не признать ошибку, а переименовать её. Но самая опасная часть этой конструкции в другом. Пока аппарат уже пытается считать риски «после», сам Путин, судя по описаниям, остаётся внутри конфликта на Украине как личной одержимости. Для него это уже не просто кампания и не инструмент торга. Это его биография, его историческая мания, его способ оправдать всё, что происходило с Россией последние годы. А значит, он не может просто так выйти из СВО, потому что это будет означать не только политическую коррекцию, но и личное признание краха. Вот почему наверху царит тишина. Не потому, что система ничего не понимает, а потому, что слишком многое понимает, но не может превратить это понимание в решение. Бюрократия уже начинает думать о жизни после свецоперации, но верховная власть всё ещё не способна произнести вслух, что этот конфликт не привел туда, куда собирался. Возникает странное раздвоение: государственная машина уже проектирует послевоенный порядок, а политический центр всё ещё застрял в СВО как в единственно возможной форме существования. Особенно симптоматично, что в этих сценариях отдельное место, по сообщениям СМИ, занимает не только пропагандистская обработка общества, но и нейтрализация части собственного патриотического лагеря. То есть система заранее боится не либеральной оппозиции, а именно тех, кого сама же годами разогревала и превращала в фанатичную аудиторию вооруженного конфликта. Это очень точный признак внутреннего кризиса: режим уже понимает, что в момент окончания спецоперации угрозой для него может стать не поражённое общество, а обманутая база сторонников СВО. Проще говоря: Кремль уже пытается подготовить страну к жизни после СВО, но не может подготовить к этой жизни самого Путина. И в этом, возможно, главный диагноз нынешнего момента. Россия входит в фазу, когда государственный аппарат уже осознаёт пределы спецоперации, а верховная власть — ещё нет. Поэтому система начинает планировать «после» не потому, что получила приказ завершать конфликт, а потому что иначе рискует оказаться неготовой к моменту, когда спецоперацию придётся заканчивать без победы, которую обещали годами.

«Сила Сибири-2» застряла в переговорах между Москвой и Пекином Россия и Китай до сих пор не согласовали сроки строительства газопровода «Сила Сибири-2». Дмитрий Песков заявил, что стороны договорились по основным параметрам проекта, но остаются «нюансы». О них Москва и Пекин говорят уже несколько лет. Проект обсуждается с середины 2010-х годов и должен был частично заменить России потерянный европейский рынок газа. После начала конфликта на Украине значение Китая для «Газпрома» резко выросло, однако контракт так и не подписан. Долгое время считалось, что спор идёт только о цене газа. Но проблема шире. Китай нуждается в энергии: потребление газа растёт, а конфликты на Ближнем Востоке показали уязвимость морских поставок. При этом Китай не хочет усиливать зависимость от России. В Пекине осторожно оценивают санкционные риски и последствия украинского кризиса. Для Москвы же запуск проекта становится всё важнее: «Газпром» после потери Европы переживает тяжёлый период и нуждается в новых доходах.

Рейтинги, выборы и пределы политтехнологии Есть ещё один фронт, где позиции Кириенко выглядят уязвимо. И это, пожалуй, самый неудобный. Внутриполитический блок, которым он руководит, отвечает за управление общественными настроениями. За рейтинги. За то, чтобы электоральная картина выглядела управляемой, предсказуемой и удобной для системы. Это была главная витрина Кириенко — он умел делать так, чтобы цифры выглядели правильно. Но в начале 2026 года что-то пошло не по сценарию. Российские государственные социологи несколько недель подряд публиковали данные о падении рейтинга Путина — по некоторым замерам, с 72% до 68% и ниже. Само по себе 68% — не катастрофа, как справедливо замечают аналитики. Но вот настойчивость, с которой государственные же социологи об этом сообщали, наводит на мысль о внутреннем использовании: падающие рейтинги — это прямая ответственность куратора внутренней политики. Более широкие замеры выглядят ещё жёстче. По данным, которые циркулируют в аналитических кругах, спонтанный рейтинг Путина (без подсказки) в какой-то момент опускался до 29,5%, впоследствии скорректировавшись до 42% в апреле. Рейтинг «Единой России» — до исторического минимума. Впервые зафиксировано превышение неодобрения экономической политики над одобрением. Это уже не локальная турбулентность. Это признаки системного запроса на перемены — пусть и не оппозиционного, а ценностно-консервативного толка. Катализатором стал Telegram. Ограничение интернета, белые списки, попытки принудительного перехода на MAX — всё это ударило именно по той аудитории, которую Кириенко десятилетиями обрабатывал через управляемые Telegram-каналы. «Кухонная революция» в информационном смысле — это его собственный инструментарий, обернувшийся против него. На этом фоне разворачивается ещё один конфликт — за контроль над парламентом и будущим составом Госдумы. Андрей Белоусов публично раскритиковал кириенковский список кандидатов от «Единой России», заявив, что там «не настоящие военные, а чиновники», и предложил собственный вариант. Это беспрецедентно публичный выпад от действующего министра обороны против куратора внутренней политики. И снова — показательна не столько сама атака, сколько её возможность. То, что подобное можно сказать вслух. Путин скорее всего сохранит систему внутреннего конфликта между этими игроками, отняв у Кириенко часть полномочий, но не устраняя его полностью. Это типично путинская модель: не выбирать между башнями, а поддерживать напряжение между ними. Но именно это напряжение и стало для Кириенко главной проблемой. Он больше не незаменим. Его конкуренты получили аргументы, его инструменты дают сбои, его люди попадают под удары. Система начинает сомневаться в непогрешимости менеджеров, которые ещё недавно считались образцами кремлёвской эффективности. Это ещё не конец. Но это уже точно не прежний Кириенко.

Сильный рубль оказался плохой новостью для экономики Российский рубль с начала апреля укрепился к доллару примерно на 12% и показал лучшую динамику среди мировых валют. Формально это выглядит как признак стабильности: импортные товары дешевеют, а рост цен временно замедляется. Однако экономисты предупреждают, что нынешний крепкий рубль — скорее эффект дорогой нефти, высокой ключевой ставки и ограниченного спроса на валюту, чем показатель здоровья экономики. Парадокс в том, что слишком дорогой рубль давно считается проблемой для российской модели экономики, построенной на экспорте сырья. Чем крепче национальная валюта, тем меньше рублёвых доходов получают нефтегазовые компании и федеральный бюджет. Похожая ситуация уже возникала в начале 2010-х годов, когда дорогой рубль бил по промышленности и делал импорт выгоднее отечественного производства. После 2014 года курс, напротив, стал одним из главных инструментов наполнения бюджета. Сейчас история повторяется. Высокие ставки поддерживают рубль, но одновременно душат инвестиции и кредитование. Производителям всё сложнее конкурировать с импортом, а экспортёры теряют прибыль. Экономисты отмечают, что нынешнее укрепление временно: как только нефть подешевеет или денежная политика станет мягче, рубль снова начнёт слабеть. Но последствия нынешней паузы — отложенные инвестиции, замедление экономики и снижение бюджетных доходов — могут остаться надолго.

Продукты дешевеют, но жизнь всё равно дорожает Банк России зафиксировал резкое замедление инфляции. В апреле рост цен в пересчёте на год снизился до 2,4% против почти 6% месяцем ранее. Главная причина — падение продовольственной инфляции. Цены на продукты в статистике ЦБ уже ушли в минус — редкая ситуация после нескольких лет постоянного подорожания еды. Но за красивой статистикой скрывается другая картина. Всё, без чего невозможно жить, продолжает дорожать ускоренными темпами. Медицинские услуги, ремонт и бытовой сервис растут более чем на 7% в год. Экономить на товарах люди ещё могут, а вот отказаться от лечения или повседневных расходов — уже нет. ЦБ говорит о снижении устойчивой инфляции, однако структура цен становится всё тревожнее. Магазины вынуждены сдерживать цены из-за слабого спроса, тогда как базовые расходы семей продолжают расти независимо от официальной статистики.

Пекин всё жёстче показывает Москве её место После очередных переговоров Владимира Путина и Си Цзиньпина всё заметнее становится главный принцип нынешних отношений Москвы и Пекина: Китай рассматривает Россию не как равноправного союзника, а как зависимого поставщика сырья и геополитического буфера. За громкими заявлениями о «стратегическом партнёрстве» всё отчётливее проступает холодный расчёт. Авторы Telegram-канала «Досье. Секретный контур» обращают внимание, что Пекин сейчас скорее оценивает предел прочности российской системы — насколько долго Кремль способен выдерживать санкционное давление, где находятся наиболее уязвимые точки экономики и какую цену Москва готова платить за китайскую поддержку. Судя по итоговым заявлениям, ответ Пекин вполне устраивает: зависимость России от Китая продолжает расти практически по всем направлениям — от технологий и промышленного оборудования до энергетического экспорта. Особенно показательной стала формулировка самого Владимира Путина о готовности России «и дальше быть надёжным поставщиком энергоресурсов для Китая». Фактически Кремль публично закрепляет роль страны как сырьевого тыла китайской экономики. Ещё десять лет назад российские власти говорили о «развороте на Восток» как о союзе равных держав, способных вместе противостоять Западу. Теперь же Москва всё чаще выглядит младшим партнёром, вынужденным соглашаться на китайские условия — от цен на газ до схем расчётов и логистики. При этом Пекин не спешит брать на себя политические или военные обязательства перед Россией. Китай аккуратно использует ситуацию в своих интересах, получая дешёвые ресурсы, новые рынки и дополнительное влияние, не связывая себя лишними рисками. Для Кремля такая модель пока остаётся едва ли не единственным вариантом внешнеэкономической опоры.

«Камаз» начал сокращения после рекордных убытков и обвала рынка грузовиков Крупнейший российский производитель грузовиков «Камаз» начал массовые увольнения на фоне тяжёлого кризиса в отрасли. По данным Mash, в апреле предприятие сократило около 500 сотрудников, а в мае — ещё 1,5 тысячи человек. Часть работников перевели на четырёхдневную неделю, другим урезали зарплаты почти на треть. Некоторых сотрудников отправляют в неоплачиваемые отпуска, а ночные смены сократили ради экономии фонда оплаты труда. Причиной стал резкий спад продаж и крупнейший за последние годы финансовый провал компании. По итогам прошлого года «Камаз» получил 43 млрд рублей чистого убытка — впервые с 2019 года. Продажи грузовиков снизились на 16%, а весь российский рынок тяжёлой техники, по оценкам «Автостата», сократился почти вдвое. Для российского автопрома ситуация выглядит особенно тревожно. «Камаз» долгие годы считался одной из опор промышленности страны и крупнейшим работодателем Набережных Челнов. Даже в кризисы 1990-х и 2008 года предприятие старались поддерживать за счёт госзаказов и бюджетных программ. Теперь проблемы затронули всю отрасль сразу. Высокие ставки по кредитам, спад строительства и перевозок, рост цен на комплектующие и зависимость от китайских поставок ударили по спросу на новую технику. В результате заводы всё чаще переходят в режим выживания: сокращают персонал, урезают производство и возвращаются к четырёхдневке — как в самые тяжёлые периоды прошлых экономических кризисов.

MAX как символ провала и история с Ремесло Если и есть один проект, который наглядно показывает, с какими сложностями столкнулся внутриполитический блок Кириенко в 2026 году — это история с мессенджером MAX. Идея была амбициозной: создать российский цифровой суверенитет, вытеснить Telegram, перевести аудиторию на контролируемую платформу — и сделать это тихо, почти незаметно для населения. Кириенко сам задавал тон: называл MAX «предметом национальной гордости», относил его к «пятёрке самых быстроразвивающихся сервисов мира», рапортовал о 89 миллионах пользователей. Цифры звучали убедительно. Но проблема в том, что в России давно научились отличать регистрации от реального использования. Сам Кириенко говорил о 60 миллионах ежедневных пользователей — при том, что аудитория Telegram в стране исторически была глубоко укоренена, особенно в информационно активных слоях. Попытка принудительного перехода обернулась не бесшовной миграцией, а раздражением: военные не получили полноценной альтернативы, блокировки и белые списки дали обратный эффект, отключение мобильного интернета усилило недовольство. Путин рассчитывал, что население «не должно заметить» этой подмены. Кириенко не смог всё сделать быстро, эффективно и незаметно — и это стало для Путина сигналом о невыполненной задаче. Именно здесь, по этой версии, и начались удары по людям из орбиты первого замглавы АП. На этом фоне особого внимания заслуживает история с Ильёй Ремесло. Прокремлёвский блогер и юрист, известный атаками на Навального и ФБК, многолетний финансовый партнёр АП — в марте 2026 года неожиданно опубликовал пост с «пятью причинами, по которым перестал поддерживать Путина», назвал президента «военным преступником и вором» и дал интервью нескольким эмигрантским СМИ. На следующий день его поместили в психиатрическую больницу. Интересно здесь другое. Не сам выпад — публичные срывы провластных персонажей случались и раньше. Интересно, что такое вообще стало возможным. Что человек из системы позволил себе столь открытое высказывание. Что жёсткой аппаратной реакции не последовало мгновенно. По одной из версий аналитиков, эта история — часть внутренней борьбы: сигнал о том, что даже «свои» могут стать проблемой, и косвенный удар по позициям Кириенко, которого в определённых кругах считали патроном Ремесло. Washington Post в мае 2026 года прямо написал об усилении противостояния между командой Кириенко и ФСБ: политический блок пытается убеждать Путина, что ситуацию можно удержать политическими технологиями, силовики продвигают жёсткую линию через ограничения и давление. Это не борьба равных — это борьба двух логик управления за доверие одного человека. И судя по тому, как расставляются полномочия в цифровой среде, пока побеждает та, что грубее.