номадизм и контингентность

также к московским разговорам: «Можно указать, в частности, на то, что эта традиция формируется также в явной и неявной борьбе с канонами имперского общежития и имперско-национального осмысления ближайшего и дальнего пространства. Так, пространство оказывается незаселенным: пустым, скользящим, уклончивым, разрывным, уходящим, вспыхивающим, конвульсивным, текущим, не дающим никакой возможности обрести «место», обустроить его, создать предпосылки дальнейшего насыщения жизни пространственными элементами, ценностями, маршрутами и горизонтами. И главное: имперская экспансия, так называемая «внутренняя колонизация» уничтожила не только внешние границы, но и поставила под сомнение внутренние, те, на которые опирается сама личность, пытаясь утвердиться на земле. Горькая ирония русского модерна, как раз и заключается в том, что если есть место-оля-жизни, то только в том, что изменяется, только в том, что может сделать тебя по-настоящему свободным, а это время мгновение, где пространственная форма не успевает сложиться, и имперское самосозна-ние нации опаздывает подавить возникшее чувство свободы. Отсюда и поэзия, и литература, и другие искусства подчинены одной навязчивой мании - бегству. А что такое бегство? - Это есть истинная форма свободы. Нет малого пространства соразмерного одинокому человеку, есть одно большое. Стратегически имперское, в котором нет места для малого, а каждый человек, если он не в силах раствориться в этом большом, предназначен к устранению, он оказывается лишним. Очень любопытна антиимперская тема в классической русской литературе, тема «лишних людей». Гулаг был таким упорядоченным местом, где собирались все лишние люди на данный момент социалистиче-ского строительства и даже войны. Для них также характерен этот опыт бегства (как самодостаточный: неважно куда, надо просто бежать, быть в движении, видеть мир на ходу, никакой точки зрения или панорамы, никакой устойчивой позиции). Пространство незаселенное, недифференцированное, без препятствий и дыр, - вот где потоки темпоральные движутся сами по себе, вовлекая в «без-местное» и трагическое движение великие русские романы.» валерий подорога, антропограммы

+6

москва в температурных снах друг-религиовед на прогулке в лесопарке, на вопрос: «а кто водится у вас тут в лесах?» (подразумевая нечистую силу) помолчав ответил: белки

это я делаю сикс-севен на лекции в прошлом году

дописала пост и сразу же уперлась в этот пандус

Кассандра Хартблей Access Vernaculars, вышла в 2025 от авторки Мы никогда не были одни или опорники; (из издательского описания:) В книге «Access Vernaculars» исследуются случаи, когда доступный дизайн не оправдывает ожиданий. Наблюдая за тем, как как люди с инвалидностью и без, в России распознают и указывают на некачественно реализованный доступный дизайн в застроенной среде, этнограф Кассандра Хартблей прослеживает, как люди с инвалидностью в одном из российских городов рассказывают о своем опыте повсеместной недоступности, и интерпретирует распространенные образы неудачной доступности как критику российского государства и «абленационализма». При этом Хартблей задается вопросом, как развиваются движения в защиту прав людей с инвалидностью, когда «абленационализм» присваивает себе идею доступности, и призывает к развитию критических глобальных исследований по вопросам инвалидности, противостоящих евро-американской гегемонии. Через истории, которые люди с инвалидностью рассказывают о доступности и недоступности, эта книга исследует местную терминологию, используемую людьми с ограниченными возможностями передвижения для описания застроенной среды — уникальный лексикон, сочетающий переведенные термины из глобального движения в защиту прав людей с инвалидностью с русскоязычными словами, унаследованными от поколений политических активистов. Эти этнографические описания демонстрируют, как лексика, связанная с доступом для людей с инвалидностью, распространяется в условиях противоречий, приобретая динамичные и неожиданные значения в транснациональных социально-политических контекстах. Книга «Access Vernaculars» представляет глобальную перспективу на пересечение критических исследований по вопросам инвалидности и социокультурной антропологии. (от себя) Если вы видите пандус, это не означает что он рабочий: углы подъема минимум в 2/3 случаев слишком большие для того, чтобы смочь въехать или съехать с пандуса самостоятельно. В части других случаев за пандусом поджидают ступеньки. В общем формальная (для отчетов) инклюзия не равна реальной (функциональной).

благостное начало утра в гостях (тн рандомные наборы книжек друзей)

Михаил Шифрин, 100 рассказов из истории медицины: Величайшие открытия, подвиги и преступления во имя вашего здоровья и долголетия. Сто рассказов про открытия в медицине, состоящих из лиц и биографий врачей и их пациентов. Начиная с Амбруаза Паре и 1537 года, до самостоятельного кесарева Инес Рамирес в 2000 году. В общем это большая, популярная и ёмкая история (по большей части) европейской медицины. Книга написана на основе паблика Doktor.ru, где комментаторы самых разных медицинских специальностей на протяжении многих лет писали примечания и комментарии, часть которых вы найдете в книге. pdf тут

ЗАБЫТАЯ МЕСТНОСТЬ Всё живое, если приходит сюда, то лишь ненадолго — добавит тень к другим теням и тотчас унесет её. Сегодня такой тяжёлый ветер, что передвинул слякоть от пустыря к мосту гнилому. Гранит безмолвен. И собака похожа на безмолвие. Она увернулась от невинной пошлости воя, и нервный толчок под шерстью и в лапах — это слепок с прерывистого лая. Перепончатый взгляд собаки вот-вот разорвётся от погони за мутно-зелёной птицей — уклончивый плюмаж в осеннем воздухе. Мужчины, вопреки увещаниям женщин, порой появляются тут, и тогда их раздумья идут в ином порядке — точнее, в беспорядке. Их можно понять: ветер, пустырь, приторная близость неведомых растений, дома, перешагнувшие навязчивый слом, и нечто ещё — коварная скромность прошедших дней. Год умирает, и ландшафт бледнеет по частям. Эти части стихии предоставлены друг другу — даже наиболее доступные взору не стоят на виду, но лежат на поверхности. Легко заметить верхушку единственной мирты, не тронув её, и, напротив, легко не заметить кусочек брезента и коснуться его. Уловить что-то одно, бесконечно родное, восприятие бессильно. Остаток пейзажа — масштабность, в неё уходят мужчины, уезжают домой по тряской дороге в пыльном автобусе. Страх покидает мужчин, и дрожь в них другая, чем та, что колеблет машину и холодные стёкла. Из книги «Медленное лето» (1997)

что-то чувствую от этого фото (сама его сделала)

Meanwhile грузовичок поддерживает мои жизненные выборы. (прислал в личку друг, решивший пойти на постдок и остаться в академии)

С прошедшей Рош а-Шаной Поздравительная открытка из Иракского Курдистана, 19 век

Запоздало с Роша Шаной, дорогие! Шанa товa у-метукa!

Шумерские жрецы обожали каламбуры, и это буквально игра слов: Нинсикила («Владыка чистых волос») — лечит волосы. Нинкируту — лечит нос (kiru). Нинкаси — лечит рот (ka). Нази — лечит горло (zi — «дыхание/горло»). Азимуа — лечит руки (a-zi-mu-a — связанное с «ветвью», т.е. конечностью). Собственно почему ребро (по версии Сэмюэла Крамера): В шумерском языке слово «ТИ» (Ti) означает: Ребро (кость) Жизнь / давать жизнь Cтрела Богиня Нинти переводится дословно как «Госпожа Ребро» или «Госпожа Жизни» (в зависимости от контекста). Когда в более позднем библейском тексте этот миф пересказывали, они взяли шумерскую игру слов буквально. В иврите ребро — цела, и там нет двойного смысла «жизни». Поэтому еврейский автор решил, что раз Нинти = «Госпожа Ребро», значит, женщина сделана из ребра. Но первая женщина из ребра, но и с именем Хавва (от корня хай — жить) фото из книжки юлии чмеленко, магия и медицина древней месопотамии

Михаил Булгаков Морфий Первая часть — Записки юного врача — 24-х летний медик-студент приезжает в глубинку и там, вместе с 3-4 помощниками, принимает людей со всевозможными болезнями. На протяжении всей книги он переживает синдром самозванца, тревожится и драматично думает что примет неправильное решение, и кто-нибудь обязательно непоправимо пострадает и умрет, и эта будет его вина. В общем такая картина тревог начинающего специалиста изнутри. Морфий — тоже про молодого врача, но по сравнению с лишенным всяких личных дел врачом первой части, герой Морфия имеет негативный опыт развода с первой женой, который приводит его к потреблению морфия (потребление вредит здоровью, об этом и книга), и не смотря на пост врача (что его как раз не волнует так сильно, как юного врача), и созависимую партнерку (это, мы знаем, способствует зависимости) Сергей заболевает морфийной болезнью, а мы в итоге читаем его дневник. Total mast have если вы вдруг пишете про зависимости или просто интересуетесь темой 🤩

Моника Блэк. Земля, одержимая демонами. Ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии.

Причина болезни — одержимость: медицинская антропология и кейсы экзорцизма, магии и целительства | 13 сентября | 18:00 Когда мы заболеваем, мы обращаемся к близким, потом к врачам, и, когда ничего не помогает, к знахарям и целительницам, тарологам и другому альтернативному знанию о лечении и её носителям. Обращение к медицинским институциям и к магическому целительству зачастую не противоречат друг другу. Вопрос на фоне лекции будет состоять не в том, работает ли магия, а в том, почему люди в неё верят, и что это говорит о запросах людей к системе медицинской помощи и их отношению к понятию здоровья. В открытой лекции 13-го сентября Ольга Грома расскажет про антропологические кейсы целительства в медицинской антропологии. Мы поговорим о том, как культура проникает в тело, и как мы все, независимо от образования, ищем разнообразные смыслы в болезни и способы справится с ней. Вход свободный.

приходите повидаться!

Джулия Стивен Записки из комнат больных — вторая часть этой книги. Стивен (мать Вулф) описывает опыт сиделки, текст составлен как методичка работы с больными для сиделок и в целом для помощников больных. Так, например, профессиональная сиделка должна видеть случай болезни, а не самого пациента, потому что в таком случае к каждому пациенту, вне зависимости от его характера и обаятельности, можно относиться с одинаковой бережной заботой. Болеющим не стоит недоговаривать или врать; стоит обращать внимание на мелочи физического комфорта, даже такие как крошки в кровати, потому что для лежачего такие мелочи могут доставлять невероятный дискомфорт. Дальше Стивен говорит о гигиене, расчесывании, проветривании комнаты, освещении, визитах, шумах и кормлении. Джулия Стивен скончалась, когда Вирджинии было тринадцать лет. Обьединение записок Стивен и эссе Вулф, пишет переводчица Дина Батий, дает возможность увидеть болезнь с разных сторон — снаружи, с позиции сиделки, и изнутри, с позиции болеющей. Вулф представляет болезнь как шанс выйти из замкнутого круга, отстраниться, и в первую очередь отстраниться в языке, задать ему другую чувствительность: Спустя пять лет после первой публикации этого эссе, в 1931 году, Вирджиния Вулф выступала в Лондонском обществе помощи женщинам и призналась, что не смогла бы стать писательницей, если бы не убила в себе идеал самоотверженного домашнего ангела - женщину, которая «каждый божий день приносит себя в жертву. Отстранение сиделки — это сложная тема, и сейчас, почти после 200 лет с момента написания Записок из комнат больных, мы ориентируемся на каждый случай хронической болезни по отдельности, тем не менее оставляя в системе помощи (например католическом геронтологическом сестринском деле в Германии) отстраненную конвеерность помощи, которая вышла в том числе из того, о чем пишет Стивен.