номадизм и контингентность

ЗАБЫТАЯ МЕСТНОСТЬ Всё живое, если приходит сюда, то лишь ненадолго — добавит тень к другим теням и тотчас унесет её. Сегодня такой тяжёлый ветер, что передвинул слякоть от пустыря к мосту гнилому. Гранит безмолвен. И собака похожа на безмолвие. Она увернулась от невинной пошлости воя, и нервный толчок под шерстью и в лапах — это слепок с прерывистого лая. Перепончатый взгляд собаки вот-вот разорвётся от погони за мутно-зелёной птицей — уклончивый плюмаж в осеннем воздухе. Мужчины, вопреки увещаниям женщин, порой появляются тут, и тогда их раздумья идут в ином порядке — точнее, в беспорядке. Их можно понять: ветер, пустырь, приторная близость неведомых растений, дома, перешагнувшие навязчивый слом, и нечто ещё — коварная скромность прошедших дней. Год умирает, и ландшафт бледнеет по частям. Эти части стихии предоставлены друг другу — даже наиболее доступные взору не стоят на виду, но лежат на поверхности. Легко заметить верхушку единственной мирты, не тронув её, и, напротив, легко не заметить кусочек брезента и коснуться его. Уловить что-то одно, бесконечно родное, восприятие бессильно. Остаток пейзажа — масштабность, в неё уходят мужчины, уезжают домой по тряской дороге в пыльном автобусе. Страх покидает мужчин, и дрожь в них другая, чем та, что колеблет машину и холодные стёкла. Из книги «Медленное лето» (1997)