номадизм и контингентность

также к московским разговорам: «Можно указать, в частности, на то, что эта традиция формируется также в явной и неявной борьбе с канонами имперского общежития и имперско-национального осмысления ближайшего и дальнего пространства. Так, пространство оказывается незаселенным: пустым, скользящим, уклончивым, разрывным, уходящим, вспыхивающим, конвульсивным, текущим, не дающим никакой возможности обрести «место», обустроить его, создать предпосылки дальнейшего насыщения жизни пространственными элементами, ценностями, маршрутами и горизонтами. И главное: имперская экспансия, так называемая «внутренняя колонизация» уничтожила не только внешние границы, но и поставила под сомнение внутренние, те, на которые опирается сама личность, пытаясь утвердиться на земле. Горькая ирония русского модерна, как раз и заключается в том, что если есть место-оля-жизни, то только в том, что изменяется, только в том, что может сделать тебя по-настоящему свободным, а это время мгновение, где пространственная форма не успевает сложиться, и имперское самосозна-ние нации опаздывает подавить возникшее чувство свободы. Отсюда и поэзия, и литература, и другие искусства подчинены одной навязчивой мании - бегству. А что такое бегство? - Это есть истинная форма свободы. Нет малого пространства соразмерного одинокому человеку, есть одно большое. Стратегически имперское, в котором нет места для малого, а каждый человек, если он не в силах раствориться в этом большом, предназначен к устранению, он оказывается лишним. Очень любопытна антиимперская тема в классической русской литературе, тема «лишних людей». Гулаг был таким упорядоченным местом, где собирались все лишние люди на данный момент социалистиче-ского строительства и даже войны. Для них также характерен этот опыт бегства (как самодостаточный: неважно куда, надо просто бежать, быть в движении, видеть мир на ходу, никакой точки зрения или панорамы, никакой устойчивой позиции). Пространство незаселенное, недифференцированное, без препятствий и дыр, - вот где потоки темпоральные движутся сами по себе, вовлекая в «без-местное» и трагическое движение великие русские романы.» валерий подорога, антропограммы