ElanakovBrief

Замечательные новости из Республики Алтай. Наконец-то решился вопрос с землями в Шебалинском районе. Напомню, что там есть участок земли, который принадлежит Томскому государственному университету. Изначально эти земли переходили от одного научного сообщества к другому, а томичи в итоге получили их в своё распоряжение в результате банальной бюрократии, не нарочно, просто так получилось. Вся фишка в том, что площадь этих территорий весьма серьёзная — больше 14 тысяч гектаров, а университет, насколько можно судить, не вёл там каких-то масштабных научных работ. Так бы, наверное, эти земли и продолжали переходить от одного ведомства к другому, но пару лет назад за решение вопроса взялся нынешний глава Республики Алтай Андрей Турчак. Долгих два года понадобилось, чтобы решить вопрос в пользу региона. И вот наконец точка поставлена: президент подписал указ о передаче земель в собственность субъекта. В Томске многие знакомые задают мне вопрос: почему это вообще такая важная история для республики? Рассказываю. Потому что на моей малой родине крайне мало земли, пригодной для проживания, строительства, ведения хозяйства и традиционного для Алтая отгонного животноводства. Я и мой народ живём в горах, как говорится. А горный рельеф — это вполне конкретные ограничения для развития территории. Равнинных участков мало, пригодные для сельского хозяйства земли ограничены, а там, где есть возможность вести хозяйство или строить жильё, земля приобретает особую ценность. При этом население живёт не только туризмом. Людям нужны пастбища, сенокосы, участки под хозяйственные постройки, места для расширения сёл и развития местной экономики. И всё это упирается в наличие земли, которой в республике и без того немного. Но принципиально важно другое: решения о будущем этих земель теперь можно принимать исходя из интересов региона, а не только потребностей учреждения, которое находится за тысячи километров. Для республики, где каждый пригодный для хозяйственного освоения участок имеет значение, это серьёзное преимущество.Если регион хочет развиваться дальше, ему необходим земельный резерв, который позволит не создавать дополнительное давление на наиболее востребованные участки. Конечно, сама по себе передача земли не означает, что завтра в республике появятся новые сёла, пастбища. Но без возможности распоряжаться землёй всё это вообще трудно реализовать. Поэтому нынешнее решение я бы рассматривал как важный шаг к тому, чтобы у региона стало больше инструментов для самостоятельного развития.

Внимательный подписчик где-то среди томских градозащитников вычитал идею о том, что во все исторические дома без исключения нужно ставить пожарную сигнализацию. Мол, тогда о пожаре будут знать заранее. Слушайте, я много раз говорил и не устану повторять: увлечённые какой-то идеей люди в погоне за её реализацией порой не совсем отдают себе отчёт в том, как именно эту идею воплотить в жизнь. Давайте по порядку. Что такое вообще пожарная сигнализация? Это, например, круглый датчик на батарейках, который обычно монтируется на потолок. Его главная задача — предупредить людей о задымлении. Но! Сам по себе такой датчик не вызывает МЧС. Не существует никакой чудо-системы, которая автоматически передаёт сигнал на пульт дежурному. Вызывать пожарных по-прежнему должны люди. А когда они их вызовут? Правильно, когда заметят дым или огонь. Причём если датчик сработает внутри пустующего дома, то его сигнал с улицы едва ли кто-нибудь услышит. Есть и ещё одно ограничение — климатические условия. Батарейки на морозе разряжаются быстрее, а при сильном охлаждении их характеристики могут заметно ухудшаться. Кто будет регулярно проверять датчики, менять батарейки и следить за тем, чтобы вся эта система вообще работала? Кто пойдёт обходить исторические дома по всему городу? Кто будет отвечать за обслуживание оборудования? Установить датчик — это одно, а обеспечить его бесперебойную работу на протяжении нескольких лет — совершенно другое. Если же мы говорим о создании единой системы оповещения, которая будет передавать данные онлайн, то тут возникает ещё больше вопросов. Для работы такой системы нужны электропитание, датчики с возможностью передачи сигнала, а желательно и несколько датчиков на один дом, модемы для выхода в интернет и соответствующее подключение к городским сетям. И тут встают банальные финансовые вопросы. Кто оплатит покупку оборудования, размещение сервера и работу специалистов, которые смогут его настроить? Куда должен поступать сигнал — непосредственно в МЧС или в городскую единую дежурно-диспетчерскую службу? Сколько денег потребуется на датчики и модемы? Сколько специалистов нужно, чтобы всё это правильно смонтировать и обслуживать? Кто будет оплачивать технологическое присоединение? А ведь «Горсети» вполне могут сказать, что для начала необходимо привести электропроводку в соответствие с требованиями безопасности. Без этого подключать дом никто не станет. А учитывая, что исторические дома могут годами стоять без отопления, нужно ещё учитывать условия эксплуатации оборудования и проводки при низких температурах. Потребуются подходящие технические решения, а они стоят денег. И всё это мы говорим пока только об установке пожарной сигнализации, даже не затрагивая вопросы охраны самих зданий и предотвращения поджогов. И вот здесь мы подходим к главному. Пожарная сигнализация не тушит пожар и не предотвращает его возникновение. Она позволяет обнаружить опасность и своевременно передать информацию тем, кто способен принять меры. Но для этого необходимо, чтобы система работала, сигнал действительно доходил до дежурных служб, а после его получения кто-то мог оперативно выехать на место. Если хотя бы одно из этих звеньев отсутствует, эффективность всей конструкции резко снижается. Вот поэтому я всегда призываю сначала разбираться в механизмах реализации, а уже потом предлагать красивые решения. На словах всё просто: поставили датчики, подключили интернет, и теперь исторические дома под защитой. А когда начинаешь разбирать вопрос на конкретные технические и финансовые составляющие, выясняется, что за одной красивой идеей стоит целый комплекс задач, которые кто-то должен решать и за которые кто-то должен платить. И пока на эти вопросы нет ответов, разговоры о том, что нужно срочно установить пожарную сигнализацию абсолютно во всех исторических домах, остаются просто разговорами.

Раньше я сам работал на «Радио России Горный Алтай». До сих пор слушаю записи передач онлайн, в том числе на алтайском языке, чтобы совсем уж практики не терять. На алтайском в Томске я говорю очень редко, разве что если встретил студентов-земляков. Да и то, так как я из русской семьи, мой алтайский — это такая смесь с русским языком. Но тем не менее все равно здорово, что на родном радио открываются новые проекты, удачи и успехов!

Моя жена запустила новый авторский проект на «Радио России», «Маяке» и дополнительно – в формате видеоподкаста. «Сахар по вкусу» – это легкие беседы с интересными людьми. Без политики. Без негатива и криминала. Гость первого эфира – Инна Муклаева, основатель проекта «Чистый Алтай». Человек, который точно не нуждается в представлении среди жителей республики. «На правах мужа» узнал список будущих гостей. Кого-то вы хорошо знаете, кого-то откроете с новой стороны, с кем-то, возможно, познакомитесь впервые. Поздравляю с премьерой ведущую и всю команду ГТРК!

В Томске депутат от партии ЛДПР Юрий Ворошилин предложил переименовать должность мэра в «посадника», потому что слово «мэр» — французское, а вот слово «посадник» исконно наше и, видимо, именно этого по мнению парламентария требует закон о защите русского языка. Однако посмею напомнить, что слово «депутат» также имеет нерусское происхождение. И если мы уж бросились в исторические дебри, то ближайшим по смыслу словом из нашего прошлого может оказаться разве что «боярин». Но не стоит забывать, что каждое слово имеет не только значение, но и определенный смысл. А кто такой боярин во времена существования боярской думы? Это в первую очередь представитель военной и землевладельческой аристократии. Аристократии в нашей стране нет со времен Февральской революции, а из представителей военных в парламенте сидит лишь пара человек. Да и слово «боярин» имеет среди населения нашей большой и необъятной еще более негативный оттенок, чем слово «депутат». Впрочем, если продолжать эту логику, то можно вообще устроить масштабную историческую реконструкцию всей системы государственного управления. Зачем нам губернаторы, если можно вернуть воевод? Зачем министры, если были приказы? А если уж совсем удариться в глубину веков, то почему бы не заменить чиновников на княжеских тиунов? Правда, тут возникает небольшая проблема: вместе с названиями придется возвращать и соответствующие общественные отношения. А вот это уже не так весело, потому что красивые старинные слова сами по себе не гарантируют ни справедливости, ни эффективности управления. Зато на табличках появится настоящая историческая аутентичность. Правда, за изготовление новых табличек тоже придется заплатить из бюджета, но это уже, видимо, мелочи. Раз уж мы решили защищать отечественную самобытность от коварного французского слова «мэр», то давайте заодно проверим происхождение слов «бюджет», «экономика», «администрация», «министр», «парламент», «президент» в конце концов. А там, глядишь, выяснится, что для полноценной защиты русского языка нам придется переименовать половину государства. Главное — не перепутать борьбу за язык с борьбой за результат. UPD: Более того, стоит отметить ещё одну неприятную вещь. В самом Томске никогда не было посадников. Были воеводы, были магистрат и выборные должностные лица, было городское самоуправление с должностью городского головы, а также городская дума и городская управа во главе с городским головой. При этом между всеми этими этапами лежит достаточно большой временной промежуток, да и сами системы управления существенно различались. А нам ведь надо, чтобы было по-томски, а не по-новгородски. По-новгородски нам не надо.

Мне тут присылают новость. Каким-то квадратно-гнездовым способом, то какая-то мэрия, то какая-то местная районная администрация заключают контракты на какие-то смешные суммы — по обучению мобилизации. Там обычно курс 72, а то и 48 часов, и суммы от 100 до 200 тысяч рублей. Слушайте, я понимаю, что информационное пространство в нашей стране перегретое, но как хорошо знакомый с работой наших органов власти человек могу сказать вот что. Скорее всего, с вероятностью в 90%, прошла прокурорская проверка. Прокурор, ну, он постоянно должен что-то проверять, это, типа, его работа. Так вот, в каждой мэрии или районной администрации есть отдел мобилизационной подготовки. Зарплаты в бюджетной сфере просто швах, люди там меняются на постоянной основе, один за другим. И вот прокурор провёл проверку и выяснил, что, оказывается, люди в этом отделе мобилизационной подготовки не проходили обучения, а они так-то обязаны его проходить. Естественно, мэр или глава района тут же получает предписание с требованием «устранить!». Ну и, понятное дело, устраняет. Суммы же в 100–200 тысяч рублей — это не потому, что обучение такое дешевое или дорогое, а потому что это ценник «под ключ». Люди приходят, отсиживают положенные часы, получают удостоверение — и всё, галочка поставлена, предписание прокурора исполнено. Реальных навыков мобилизационной работы там никто не приобретает, да и не может приобрести за 48 часов. Но система работает именно так: важен не результат, а факт устранения нарушения. Прокурор доволен, глава администрации доволен, обучающая организация получила деньги. Все при деле, все при бумажках. В информационном поле такие истории моментально обрастают слухами. Кто-то видит в этом коррупцию, кто-то — распил бюджета, кто-то — подготовку к всеобщей мобилизации. Хотя по факту это обычная бюрократическая суета, порождённая проверкой и желанием отчитаться. И в итоге мы имеем то, что имеем: с одной стороны — реальная проблема с мобилизационной подготовкой в муниципалитетах, которая действительно существует и никуда не делась. С другой — очередной информационный пузырь, который через неделю сдуется и забудется. А отдел мобилизационной подготовки так и будет сидеть тихо, не отсвечивать и ждать следующей проверки. Поэтому, когда вам присылают такие новости, не спешите делать выводы. В девяти случаях из десяти это не сенсация, а обычная бюрократическая возня. Хотя и в ней иногда бывает что-то интересное. Но это уже совсем другая история.

То же самое касается VK, различных банков и так далее. При выводе из строя определённого количества мощностей они вполне способны пересобрать сами себя в урезанном виде. Урезать функции ИИ, которые на самом деле потребляют огромное количество ресурсов (ограничить обработку сложных запросов, сократить количество доступных функций, снизить скорость генерации ответов. Пользователь будет получать менее удобный сервис, но сама система продолжит работать). Ограничить загрузку больших видеофайлов, если мы говорим о социальных сетях, пролоббировать в правительстве временное приостановление действия отдельных требований «закона Яровой» о хранении данных. Могут отказаться от каких-то второстепенных сервисов, например от телевидения, или передать оказание отдельных услуг связи сторонним операторам на аутсорсинг. Могут пожертвовать частью возможностей интеллектуального антифрода и так далее. Убрать те же сервисы поиска авиабилетов и железнодорожных билетов — к слову, они тоже могут. Короче, сократить второстепенные мощности ради сохранения первостепенных. Чтобы социальная сеть могла оставаться соцсетью, а банк — банком. Крупная цифровая компания — это не монолит, который при потере части инфраструктуры автоматически перестаёт существовать. Это набор взаимосвязанных сервисов с разной степенью важности. И если возникает дефицит вычислительных мощностей, компания может попытаться перераспределить ресурсы, отключить часть дополнительных возможностей и сосредоточиться на том, без чего её основной бизнес действительно не сможет работать. Социальной сети необходимо прежде всего обеспечивать доступ пользователей, публикацию сообщений и взаимодействие между ними. Банку — проводить платежи, обеспечивать доступ к счетам и поддерживать безопасность операций. Маркетплейсу — принимать заказы, обрабатывать платежи и организовывать доставку. Всё остальное может оказаться предметом временного пересмотра. Повторюсь, я бы не спешил хоронить крупные цифровые платформы только на основании того, что они потеряли часть вычислительных мощностей. Они могут стать медленнее, менее удобными, временно лишиться отдельных функций, понести серьёзные убытки. Но при грамотном распределении ресурсов у них остаётся возможность сохранить главное — работоспособность базовых сервисов.

У нас сейчас в информационном пространстве, на самом деле, происходит такая же вакханалия, какая творилась во время активной кампании с ударами по российским складам. Вот теперь дождались ударов по ЦОД, и все каналы вразнобой пишут, что «Яндексу» от силы осталась пара недель. Помню, про Wildberries тоже писали, что ему осталась пара месяцев. Сейчас на дворе 12 октября, маркетплейс прекрасно работает, как и его побратим Ozon. Знаете, я думаю, «Яшка» всё-таки вывезет эти атаки. В конце концов, у них есть какими мощностями пожертвовать ради сохранения устойчивости платформы. Они могут перестать «запоминать» поездки на такси, упростить интеллектуальный подбор музыки, снизить количество задействованных ресурсов на «Кинопоиске», ограничить возможности работы «Алисы», перестать собирать данные о наличии топлива на заправках. Снизят объём рекламы в Маркете, ограничат загрузку новой музыки, сократят место в облачном хранилище. В конце концов, там есть что порезать ради сохранения вычислительных мощностей. Это целая система серверов, вычислительных мощностей и хранилищ данных. И далеко не все функции важны для её повседневной работы. Одно дело — обеспечить доступ к заказам такси, поисковику, курьерской доставке и платежам, другое — сохранить все дополнительные возможности персонализации, рекомендации и обработку больших массивов данных. При нехватке ресурсов компания может попытаться сохранить основные функции, временно пожертвовав частью второстепенных. Всё зависит от того, какие именно объекты повреждены, какие сервисы на них завязаны и сколько свободных мощностей осталось в резерве. Поэтому я бы не стал ни хоронить «Яндекс» раньше времени, ни утверждать, что он гарантированно переживёт любые повреждения без серьёзных последствий. У нас в информационном пространстве любят две крайности: либо «всё пропало», либо «ничего страшного не произошло». А реальность обычно куда прозаичнее. Система получает повреждения, компания оценивает ущерб, перераспределяет ресурсы, отключает менее важные функции, восстанавливает мощности и пытается продолжать работу. Насколько успешно это получится у «Яндекса», покажет время. Но объявлять компанию обречённой только на основании самого факта ударов и последующего сбоя — явно преждевременно.

(sticker without text)

Объясню ещё проще. Для монополизации государственной власти выше всего в стране должен стоять закон. Не требования религиозных организаций, не заповеди и различные наставления, а именно закон, установленный государством. Если религия в активно развивающейся стране запрещает женщине работать под тем или иным предлогом, то, понятное дело, государство будет пытаться ломать такие ограничения через колено. Потому что ни одно развивающееся или развитое государство без женского труда существовать просто не может. Ему нужны рабочие руки, специалисты, учителя, врачи, инженеры и предприниматели. И если значительная часть населения по религиозным или традиционным причинам исключается из экономической жизни, это начинает тормозить развитие страны и это прямо сильно ощущается. Для деда в ауле может проблемы в этом нету, ему похуй. А вот для чиновников, которые имеют дело с цифрами — нет. Причём государство не обязательно стремится запретить религию или заставить всех жить одинаково. Речь о том, что оно не готово отдавать религиозным институтам право определять, кто может работать, получать образование и участвовать в общественной жизни. Человек может исповедовать любую религию, но правила общественной жизни устанавливаются законом, а не религиозными авторитетами. Именно поэтому по мере модернизации государства неизбежно возникают конфликты с теми традициями и религиозными предписаниями, которые мешают вовлечению населения в экономику. Вчера община могла самостоятельно решать, чему учить детей и какую роль отводить женщинам. Сегодня государству нужны образованные граждане, квалифицированные работники и налогоплательщики. И интересы этих двух систем далеко не всегда совпадают. В конечном счёте модернизация — это не только новые заводы, дороги, электростанции и рост доходов населения. Это ещё и изменение отношений между человеком, обществом и государством. И чем сильнее государство зависит от участия всего населения в экономической жизни, тем меньше оно готово мириться с институтами, которые претендуют на право решать за граждан, как им жить.

Очень многие обратили внимание на то, что потихоньку в странах Средней Азии и Закавказья начали ограничивать ношение хиджабов в школах, а также использование различной религиозной атрибутики. Люди, понятное дело, удивляются: вроде бы мусульманские страны, почему так происходит? Ответ на этот вопрос одновременно и прост, и сложен. Причина не в каких-то там сионистах у власти, не в исламофобах и, что ещё глупее, не в Кремле. Отнюдь. Вся история заключается в том, что ряд вышеназванных государств постепенно выходит из череды бесконечных политических и общественных кризисов. Растёт экономика, потихоньку повышается уровень жизни, а значит, что будет делать любое государство? Правильно, укреплять государственные институты и собственную монополию на власть. А из-под кого нужно выбить табуретку, чтобы укрепить эту монополию? Правильно, из-под тех институтов, которые обладают собственным авторитетом, влиянием на население и способны конкурировать с государством за лояльность граждан. И религиозные институты здесь занимают далеко не последнее место. Смотрите, пока государство слабо, а общество переживает экономические потрясения, религия может выполнять функции, с которыми официальные институты не справляются. Она обеспечивает людям чувство общности, даёт моральные ориентиры, помогает выстраивать социальные связи. Религиозные деятели получают авторитет, а общины становятся самостоятельными центрами общественной жизни. И далеко не всегда государство способно контролировать эти процессы. Но! Когда экономика растёт, у властей появляется больше ресурсов для управления обществом. Можно развивать школы и университеты, расширять государственные услуги, укреплять правоохранительные органы, формировать собственную систему воспитания и образования. Государство постепенно начинает претендовать на роль главного института, который определяет правила общественной жизни. И тут выясняется, что оно не очень-то хочет делить эту роль с религиозными организациями. Да, все эти замечательные «Игры кочевников», модернизации армии, школы, университетов, повышение производительности труда будут выбивать табуретку из-под религиозных деятелей. Для государства школа — не просто место, где дети учатся читать, писать и решать математические задачи. Это ещё и инструмент социализации, формирования гражданской идентичности и представлений о том, как устроено общество. Государство хочет, чтобы ребёнок прежде всего воспринимал себя гражданином страны, а уже потом представителем той или иной религиозной общины. И когда эти две системы ценностей вступают в противоречие, власти начинают проводить границу между религиозной жизнью человека и публичными институтами. В общем, ничего удивительного в происходящем нет. Государство укрепляется, экономика развивается, власти стремятся расширить контроль над общественными процессами. А религиозные институты, которые раньше могли обладать значительным самостоятельным влиянием, вынуждены заново определять своё место в этой системе.

Вообще, для более простого понимания того, отчего, когда в Лос-Анджелесе машет крыльями бабочка, в Москве идёт дождь, я бы советовал почитать книгу замечательного технофантаста Майкла Крайтона, а именно «Парк Юрского периода». Вот если именно читать, а не смотреть, то открываются ответы на многие вопросы. Ведь в книге прямо объясняется, что главной проблемой оказалась не игра в Бога, а попытка выстроить чрезвычайно сложную систему, которую в итоге оказалось невозможно полностью контролировать. Маленький баг внутри всей этой конструкции привёл к разрушению системы, которая на первый взгляд казалась практически идеальной. Причём проблема заключалась не только в самой ошибке, но и в том, что создатели парка не смогли заранее предусмотреть все возможные последствия её возникновения. Вот так буквально устроен современный мир. Огромное количество процессов связано между собой, и далеко не всегда мы понимаем, насколько сильно они зависят друг от друга. Вывод из строя одного элемента может привести к последствиям, которые на первый взгляд вообще никак с ним не связаны. И чем сложнее становится система, тем труднее предсказать все варианты её отказа. Именно поэтому иногда достаточно небольшой поломки в одном месте, чтобы проблемы начались совершенно в другом.

В чем главный затык в ударах противника по ЦОД «Яндекса»? Смотрите, казалось бы, страдает только одна компания. Потому что в современном мире при огромном количестве когнитивных искажений принято упрощать общую картину сложных систем. Однако всё работает далеко не так просто, как кажется на первый взгляд. Я рассказываю. Во-первых, у нас в стране есть огромное количество компаний, которым так или иначе необходимо обрабатывать большие объёмы данных. Однако сами по себе они не могут позволить себе собственные ЦОД и пользуются вычислительными мощностями на аутсорсе, например, у «Яндекса». И вот при отключении всей этой инфраструктуры работать не могут уже эти компании. А на «Яндексе» завязаны очень много кто: от крупнейших продуктовых ритейлеров до представителей госсектора. При потере вычислительных мощностей найти им полноценную замену по состоянию на октябрь 2026 года чертовски тяжело. Во-вторых, сервисы компании обеспечивают работой и прибылью, наверное, миллионы человек по всей стране. Мы привыкли смотреть на «Яндекс» как на кучу курьеров в жёлтых куртках и автомобили такси, однако за этим фасадом работает громадная инфраструктура. Смотрите, есть огромное количество ресторанов и магазинов, ориентированных в первую очередь на доставку. Там работает огромное количество людей, для которых каждый день простоя — это конкретные убытки. Они не могут вывести на смену поваров и сборщиков заказов, не могут заменить такое количество курьеров собственными силами, потому что просто не способны быстро набрать столько людей. А это уже прямой удар по бизнесу. В Москве сотни тысяч курьеров, таксистов и перевозчиков крупногабаритных грузов, которые в первую очередь ориентированы на «Яндекс». А сколько таких по всей России? В-третьих, надо понимать, что цифровая инфраструктура сегодня — это не какая-то дополнительная услуга, без которой вполне можно прожить. Она стала частью повседневной экономики. Поисковые системы, облачные хранилища, базы данных, системы аналитики, корпоративные сервисы — всё это связывает между собой компании, поставщиков, сотрудников и потребителей. Если выпадает крупный узел такой системы, последствия могут распространяться далеко за пределы самой площадки. Одна компания теряет доступ к данным, другая не может обработать заказы, третья лишается привычного инструмента взаимодействия с клиентами. Локальная проблема превращается в цепочку экономических потерь. ЦОД — это не просто помещение с компьютерами, которые можно перенести в соседнее здание и включить заново. Это оборудование, электроснабжение, охлаждение, каналы связи, резервные системы, специалисты и программная инфраструктура. Даже если у компании есть резервные мощности, это не означает, что на них можно мгновенно перенести всю нагрузку. Для этого нужны свободные ресурсы, подготовленные площадки и возможность быстро переключить сервисы. А если одновременно пострадали несколько объектов или нарушена работа связанных систем, задача становится ещё сложнее. В современной экономике инфраструктура одной крупной компании может иметь значение далеко за пределами её собственного бизнеса. Она обеспечивает работу множества других организаций, которые, в свою очередь, обслуживают тысячи предприятий и миллионы людей. Поэтому ущерб нельзя оценивать только по стоимости уничтоженного оборудования или по финансовым потерям самого владельца ЦОД. Нужно смотреть на всю цепочку: кто потерял доступ к сервисам, кто не смог выполнить заказы, кто лишился выручки и сколько времени потребуется, чтобы всё это восстановить. Именно в этом и заключается уязвимость современной цифровой экономики. Чем больше процессов завязано на крупных инфраструктурных узлах, тем выше эффективность системы в обычное время, но тем дороже может обойтись серьёзный сбой. Потому что в XXI веке серверная инфраструктура — это такая же часть хозяйственной системы, как энергетика, железные дороги или автомобильные магистрали. И проблемы в ней, как показывает практика, далеко не всегда остаются проблемами только владельца объекта.

Ну и тут же надо понимать, что очень многие традиционные вещи среди наших предков имели вполне себе практический смысл. Играть свадьбы ближе к осени было связано не только с уборкой урожая у оседлых и полукочевых народов, но и с накоплением излишков продовольствия. После сбора урожая у семьи появлялись ресурсы, которые можно было потратить на большое торжество, накормить гостей и принять родственников. То есть свадьба зависела не только от обычаев, но и от хозяйственного календаря. При этом в традиционных общинах существовали механизмы перераспределения ресурсов, которые не позволяли отдельным семьям слишком сильно возвышаться над остальными. Праздники, пиры, взаимные обязательства и помощь родственникам могли выполнять в том числе такую функцию: накопленные излишки шли не только на дальнейшее обогащение, но и на поддержание отношений внутри общины. Конечно, не стоит представлять дело так, будто наши предки специально проедали весь урожай, чтобы никто не смог разбогатеть. Речь скорее о том, что в условиях традиционного общества накопление богатства было тесно связано с социальными обязательствами, а демонстративное возвышение над соседями могло вызывать неодобрение. Если раньше свадьбу привязывали к завершению сельскохозяйственных работ и наличию свободных ресурсов, то сегодня её можно провести практически в любое время года. Есть деньги, свободная дата в ресторане и возможность собрать гостей — значит, можно праздновать хоть зимой, хоть летом. Мы можем сколько угодно рассуждать о древних обычаях, но за многими из них изначально стояли вполне конкретные экономические причины. Именно поэтому я и говорю, что традиции невозможно понять в отрыве от экономики. Мы часто видим только внешнюю сторону обряда, забывая, что когда-то он был встроен в определённый образ жизни. А потом этот образ жизни изменился, практическая необходимость исчезла, и обычай либо трансформировался, либо сохранился в качестве символа. Это не делает его менее интересным или ценным, но помогает понять, почему даже самые древние традиции не остаются неизменными из поколения в поколение.

Мне тут выдали забавную формулу: мол, изменение экономики никоим образом не влияет на традиции, а они проходят неизменными из года в год, из века в век. Это очень любят говорить люди, которые бьют себя левой, а то и правой пяткой в грудь, рассказывая, как они соблюдают традиции, какие они все правильные, а вот все остальные вокруг — манкурты да предатели. Что же, таким людям стоит задать один важный вопрос: вы сыновей жените и дочерей замуж выдаёте без их согласия? Или всё-таки приходится принимать выбор любимого чадушки? Вот свадебный обряд — это отличный маркер влияния экономики на нашу с вами жизнь. Смотрите, сейчас большинство людей создают семью по любви. Это вообще-то относительно новый порядок для развитых стран, получивший широкое распространение во второй половине XX века. А вот буквально лет сто назад брак по любви далеко не везде был нормой. Семья создавалась в интересах рода или общины. Например, такой процесс, как сватовство, имел под собой вполне конкретные практические основания. Нужно было оценить семью, договориться о размере выкупа, обсудить дальнейшие отношения между двумя большими родами или общинами. То есть там не просто гуляли, танцевали и радовались за своих детей. Там как раз могли и не танцевать, и не радоваться, а обсуждать вполне конкретные и практичные вещи. А сейчас? Ну привела дочка домой жениха. Ну вы серьёзно не дадите им семью создать, что ли? Зятя можно не любить, а ребёнка-то ты всё равно любишь. Тем более никто не хочет с собственными детьми ругаться, портить отношения и так далее. Поэтому пусть иногда и скрепя сердце, но семья выбор отпрыска принимает. Ещё лет 120 назад подобная ситуация во многих традиционных обществах выглядела бы совершенно иначе. Свадьбу играли прежде всего в интересах рода или общины, а не столько в интересах молодых. А благодаря чему так сильно изменился обычай даже у коренных народов, которых принято считать более близкими к традициям, вроде алтайцев или хакасов? А потому что экономика изменилась. Семья получила большую автономию и уже не опирается на род до такой степени, что без его поддержки просто не выживет. Молодые люди могут самостоятельно зарабатывать, обзаводиться жильём, принимать решения и строить собственную жизнь. Родители, конечно, по-прежнему могут влиять на выбор детей, но их возможности диктовать условия уже не те, что прежде. И дело тут вовсе не в том, что люди вдруг стали хуже чтить предков. Просто изменилась сама система отношений между людьми. То же самое касается свадебного торжества. Есть, например, первая обрядовая часть, где стараются делать так, как делали предки. А потом начинается гуляние, и вот оно даже на алтайской свадьбе, не говоря уже о русской, во многом вестернизировано и существует в рамках массовой культуры. Тут тебе и автопробег, и куча украшений, и выездная регистрация, и банкетный зал, и современная музыка, и видеограф, и красивый костюм у жениха, и белое платье у невесты, фейерверки, хороший алкоголь. Да, сюда тоже часто добавляются национальная одежда и национальная кухня, но фундамент такого гуляния всё равно уходит скорее в сторону массовой культуры, чем в сторону древнего обряда. Опять же, что на это повлияло? Правильно, экономика. Люди банально могут заработать на такой праздник или взять кредит. Русские, алтайские, да хоть какие свадьбы в конце XIX века были устроены совершенно иначе. Масштаб торжества зависел от достатка семьи, возможностей рода и принятых в общине правил. Просто взять и потратить огромную сумму на один день могли далеко не все. А сегодня даже небогатая семья может попытаться устроить праздник по образцу дорогих свадеб из социальных сетей, пусть для этого и придётся залезть в долги. Традиция ведь не существует в вакууме. Она всегда привязана к определённому образу жизни, к хозяйству, к устройству семьи, к отношениям между поколениями и даже к тому, сколько свободного времени и денег есть у человека. Когда меняются условия жизни, меняется и сама традиция. Иногда медленно, иногда настолько быстро, что люди не успевают заметить, как ещё недавно привычный порядок вещей превращается в красивую церемонию, которую проводят скорее ради уважения к предкам, чем по реальной необходимости. Возьмём хотя бы национальную одежду. Когда-то она была обычной повседневной одеждой, приспособленной к климату, хозяйству и образу жизни конкретного народа. Её шили из доступных материалов, учитывали особенности верховой езды, работы в поле, охоты и ведения домашнего хозяйства. А сегодня человек может надеть тот же национальный костюм на праздник, сделать фотографии и убрать его в шкаф до следующего торжества. И что, он от этого перестал уважать предков? Конечно, нет. Просто одежда перестала выполнять прежнюю практическую функцию и стала символом культурной принадлежности. То же самое происходит с языком, семейными отношениями, хозяйственными обычаями и многими другими вещами. Пока человек живёт в традиционном обществе, он вынужден следовать определённым правилам, потому что от них зависит его повседневная жизнь. Когда появляется возможность жить иначе, часть правил постепенно теряет обязательный характер. Что-то сохраняется, что-то меняется, а что-то превращается в элемент культурной памяти. И этот процесс совершенно не означает исчезновение народа или утрату его самобытности. Когда мне начинают рассказывать, что настоящая традиция должна оставаться неизменной, хочется спросить: а какую именно эпоху вы собираетесь сохранять? Ту, в которой ваши предки жили в больших семьях, зависели от рода, занимались натуральным хозяйством и не могли позволить себе самостоятельно выбирать супруга? Уважать традиции — это совершенно нормально. Знать историю своего народа, сохранять язык, помнить обычаи предков и передавать их детям —важно. Но вот превращать традицию в некий священный набор правил, который нельзя менять ни при каких обстоятельствах, — это уже совсем другая история. Более того, такой подход способен убить саму традицию, превратив её в музейный экспонат, который красиво выглядит на фотографиях, но больше не имеет никакого отношения к реальной жизни. И самое главное: экономика влияет на традиции не потому, что люди вдруг становятся меркантильными или забывают свои корни. Просто у человека появляются новые возможности, а вместе с ними меняются его потребности, отношения с родственниками и представления о том, как правильно жить. Можно сколько угодно призывать молодёжь соблюдать обычаи предков, но, если вы хотите понять, почему эти обычаи меняются, смотрите не только на песни, одежду и обрядовые действия. Смотрите на то, как люди зарабатывают, где живут, от кого зависят и могут ли самостоятельно принимать решения.

Читаю в новостях, что руководителя проекта «Рыбарь» Михаила Звинчука задержали в Черногории. По сообщениям, вместе с ним задержали жену и трёх соратников. Очень, конечно, жаль Михаила, что он попал в такую историю, однако хочется задать один небольшой вопрос. Ребята, а вы зачем вообще в Европу-то катаетесь? Насколько я читал в новостях, Госдепартамент США объявил награду до 10 миллионов долларов за информацию, которая поможет пресечь определённую деятельность «Рыбаря». Если уж тобой интересуются такие серьёзные структуры, это само по себе заставляет задуматься о том, чтобы лишний раз никуда из России не выезжать. Тем более Черногория — страна-член НАТО. Зачем такой умный и, несомненно, прекрасно понимающий ситуацию человек, как Михаил, поехал туда, остаётся открытым вопросом. Друзья, вы поймите: во многих европейских странах существуют правоохранительные и следственные структуры, которые обладают значительной самостоятельностью и широкими полномочиями. Буквально аналоги САП и НАБУ, которые создавались при непосредственном содействии американцев, в основном Госдепа и ЦРУ, чтобы контролировать куда тратят бабки от американской помощи, или, в случае с Черногорией, чтобы не укрывали тех, кого США считает террористами. И которые вполне себе могут действовать по прямому согласованию с американцами. Если ты занимаешься деятельностью, которая вызывает серьёзное недовольство влиятельных иностранных структур, необходимо заранее оценивать риски поездок за рубеж. Вы ведь прекрасно понимаете, в каком мире живёте. Вы ежедневно рассказываете аудитории о противостоянии государств, санкциях, спецслужбах и международной политике. Неужели при этом вы не просчитываете элементарные риски для самих себя? Можно сколько угодно рассуждать о том, насколько справедливы действия иностранных властей, но есть простая практическая сторона вопроса. Если ты понимаешь, что твоя деятельность может вызвать интерес иностранных спецслужб, то поездки в определённые страны требуют совершенно другого уровня осторожности. Иначе однажды вместо привычной гостиницы, прогулок и встреч ты можешь оказаться в кабинете местного следователя, объясняя, как и почему вообще сюда приехал.

Знакомые на Алтае столкнулись с очередной мифологией. На этот раз им рассказывают про какой-то «древний город» в окрестностях Телецкого озера. Якобы его руины до сих пор стоят на территории Алтайского заповедника, а людей туда не пускают, потому что там скрыто некое «сакральное» знание. Ну что, давайте разберёмся в этом вопросе. Смотрите, для начала нужно понять, почему у озера два названия: Алтын-Кёль на алтайском языке и Телецкое на русском. Вокруг водоёма существует немало баек и легенд про золото на дне, каких-то золотых телят и прочее. Понятное дело, что значительная часть туристических историй — это новодел, призванный добавить месту загадочности и привлечь внимание отдыхающих. Первое название переводится как «Золотое озеро». По мнению ряда исследователей, оно могло закрепиться за водоёмом задолго до прихода русских, ещё во времена ранней истории тюркских народов Алтая. Но связывать его непосредственно с золотом, якобы спрятанным на дне, оснований нет. Современные исследователи рассматривают это название как отражение богатства окружающей природы: обилия рыбы, зверя в лесах, дикоросов и других ресурсов. Существует и гипотеза, что название могло быть связано с неким укреплённым поселением, где хранилась казна, однако подтверждений у этой версии нет. Возможно, местные племена мыли там золото. На территориях современного Турочакского (где и находится озеро) и Чойского районов есть золотые месторождения. Однако никаких археологических подтверждений этому мы толком не имеем. Второе название связано с этнонимом телесов, или теле. Русские исследователи и путешественники, знакомившиеся с регионом, могли использовать название народа для обозначения самого озера (Телесское озеро). Со временем оно закрепилось в русской географической традиции. В советское же время, с идеологическое точки зрения, народное — не могло принадлежать кому-то, поэтому название изменили на Телецкое (судя по всему, пару легенд как раз тогда и придумали для формирования национального мифа). Теперь перейдём непосредственно к загадочному городу. В конце XVII века тобольский картограф Семён Ремезов в своей «Чертёжной книге Сибири» обозначил на восточном берегу Телецкого озера некое «Царство Алтырско». На карте соответствующий объект изображён в характерной для Ремезова манере — красными чернилами, с башнями и крепостными стенами. Что нужно здесь понимать? Во-первых, картографические материалы того времени нельзя воспринимать как современные топографические карты, на которых каждый объект привязан к точным координатам. Ремезов собирал сведения из разных источников, и его карты сочетали географическую информацию, рассказы путешественников и представления эпохи о политическом устройстве Сибири. Во-вторых, само обозначение «царства» вовсе не доказывает существования полноценного города в том смысле, который мы вкладываем в это слово сегодня. Какие-то поселения на берегах Телецкого озера, разумеется, существовали: местные народы жили здесь задолго до появления русских экспедиций. Однако изображённый Ремезовым объект мог обозначать ставку местного правителя, укреплённое поселение, административный центр или важный пункт на путях передвижения местных племён. Более того, необходимо учитывать исторический контекст: то, что на карте выглядело как город с крепостными стенами и башнями, в реальности могло представлять собой земляные валы, деревянные укрепления и сторожевую башню. Для своего времени это вполне могло быть важным центром, но вовсе не обязательно крупным городом. Впрочем, было бы неправильно впадать и в другую крайность, объявляя любую подобную историю выдумкой. Телецкое озеро и прилегающие территории представляют огромный интерес для археологов и историков. Регион имеет сложную историю заселения, связанную с разными группами населения Южной Сибири и Центральной Азии. Здесь вполне могут существовать ещё не исследованные памятники, а старые картографические источники иногда помогают определить направления дальнейших поисков. Потому что история Алтая и без всяких таинственных городов достаточно интересна. Здесь пересекались торговые пути, перемещались народы, возникали политические союзы и существовали собственные центры власти. И всё это гораздо увлекательнее, чем очередная байка о спрятанном городе, который якобы скрывают от туристов.

Глава Республики Алтай Андрей Турчак сообщил о планах по серьёзному обновлению гидроэнергетики региона. В частности, речь идёт о строительстве Катунской ГЭС и восстановлении Чемальской ГЭС. Смотрите, можно сколько угодно спорить об этих проектах, но против одной важной вещи не попрёшь: дешёвая и доступная электроэнергия — это буквально база экономического развития. Человек на протяжении всей своей истории стремился получить доступ к более дешёвым и эффективным источникам энергии. И чем больше возможностей у нас появлялось для её производства, тем быстрее развивалось общество. Сначала мы научились использовать огонь, затем воду и ветер, потом уголь, нефть, газ и атомную энергию. Каждая новая ступень энергетики открывала перед человечеством совершенно другие экономические возможности. Именно поэтому вопрос развития собственной генерации для Республики Алтай стоит чрезвычайно остро. Регион развивается, растёт туристическая отрасль, строятся гостиницы, базы отдыха и другая инфраструктура. Всё это требует электричества. Причём потребность в нём будет только увеличиваться. А если мы хотим, чтобы на Алтае развивались ещё и перерабатывающие производства, небольшие промышленные предприятия и современное сельское хозяйство, вопрос энергетики становится ещё важнее. При этом необходимо понимать, что собственные генерирующие мощности — это не только возможность обеспечить растущую экономику электричеством, но и потенциальный способ снизить расходы населения. Жители республики платят не столько за производство электроэнергии, сколько за её передачу на большие расстояния. Собственная генерация может сократить зависимость от внешних поставок и снизить часть издержек. ГЭС способны десятилетиями производить электричество, а после завершения строительства их эксплуатационные расходы, как правило, ниже, чем у многих электростанций, работающих на топливе. Им не требуется постоянно закупать уголь или газ, доставлять его в регион и зависеть от колебаний цен на топливном рынке. Для горной республики с подходящими водными ресурсами это серьёзный аргумент в пользу развития гидроэнергетики. В конечном счёте вопрос заключается не в том, нужны ли Алтаю дополнительные объёмы электроэнергии. Если республика собирается развиваться, ответ очевиден: нужны. Потому что энергетика — это не какая-то узкоспециализированная отрасль, которая интересна исключительно бизнесу и чиновникам. Это фундамент, на котором строится вся современная экономика. И если мы хотим, чтобы Республика Алтай оставалась не просто красивым местом для отдыха, но и территорией, где люди могут жить, работать, открывать предприятия и строить будущее для своих детей, без решения энергетического вопроса не обойтись.

Вот вам живой пример из моего опыта работы в криминальной журналистике. Зима, темная ночь, небольшой поселок. Около полуночи происходит пожар. Сотрудники МЧС разбирают сгоревшее здание и находят внутри тело человека. На улице стоит безутешный молодой мужчина — сын погибшего. По его версии, все произошло из-за замкнувшего обогревателя: они успели выбраться, но отец решил вернуться в дом за документами и обратно уже не вышел. Казалось бы, вполне стройная версия. Пожилые люди часто очень сильно держатся за документы, деньги и какие-то важные бумаги. Человек мог вернуться в горящий дом, попытаться что-то забрать, надышаться дымом, потерять сознание и уже не выбраться. История вполне жизненная. Но дальше начинается работа следствия. Экспертиза вдруг показывает, что на черепе погибшего есть одна очень нехарактерная для пожара травма, а именно дыра в черепе от удара тупым предметом. В свою очередь пожарные дознаватели устанавливают, что никакого обогревателя в доме вообще не работало. Более того, пожар оказался умышленным. Сына начинают допрашивать уже с учетом этих обстоятельств. И под давлением доказательств он признается. Оказывается, в тот вечер они с отцом выпивали, между ними произошла ссора, началась драка. Сын схватил топор и огрел отца обухом по голове. От полученной травмы тот умер. После этого сын понял, что произошло, и решил скрыть следы преступления — поджег дом и придумал историю с обогревателем и возвращением отца за документами. Смотрите, первая версия может выглядеть абсолютно логично, эмоционально и даже убедительно. Может быть родственник, который рассказывает ее со слезами на глазах, может быть очевидная на первый взгляд причина пожара. Но пока нет экспертиз, показаний свидетелей и результатов работы следствия, это всего лишь версия. Потому что иногда между «пожилой человек вернулся за документами и погиб в пожаре» и «сын убил отца и поджег дом» лежит всего несколько экспертиз и один хороший допрос.

Очередная трагедия в Томской области: под селом Лязгино было найдено тело женщины, предположительно погибшей от лап медведя. Власти пока не могут точно назвать причины гибели, а комментаторы в интернете уже возмущаются. Ну полноте. Возмущаться без конца и края можно ровно до той степени, пока твои слова не начинают иметь определенный вес. После этого начинается ответственность. Давайте я вам объясню, почему в такой ситуации, когда тело нашли и при этом не было свидетелей нападения, никто не может сразу сказать, что именно произошло. Смотрите, тут надо всегда проявлять осторожность и ждать официальных результатов. Женщина могла запросто попасть под колеса автомобиля, учитывая, что тело нашли недалеко от трассы. Женщина была немолодая, предположительно 55 лет, у нее мог случиться сердечный приступ или инфаркт. Ее вполне могли убить — мотивы тут могут быть самые разные: от личной неприязни до имущественного конфликта. Человек мог добровольно уйти из жизни. Мог банально отравиться. И вот в этой истории медведь может оказаться вообще последним звеном в этой цепи. Он мог просто найти уже погибшего человека и каким-то образом контактировать с телом. То есть сам факт обнаружения рядом следов медведя или повреждений на теле еще не означает, что именно медведь стал причиной смерти. Когда происходит подобная трагедия, очень хочется получить простой и понятный ответ: человека убил медведь — виноват медведь, власти не уследили, чиновники должны были что-то сделать. Но реальное расследование так не работает. Сначала нужно установить обстоятельства смерти, провести необходимые экспертизы и только после этого делать выводы. Поэтому окончательное решение здесь будет, конечно, не за главой Томского района Павлом Хрячковым и не за комментаторами в интернете, а за следователями и экспертами. Вот они уже должны точно установить, по какой причине погибла женщина и что произошло с ней перед смертью.