Алексей Алешковский. Дневник реакционера

Гуманистический срач вокруг пятой колонны израильских кинорежиссеров примечателен только одним: бессмысленностью и беспощадностью. Как и музыковедческий. Сами темы споров, безусловно, важны, глубоки и интересны. Но сводятся исключительно к тому, за наших ты или за ваших. Не то чтобы это странно или неправильно, — проблема в том, что предмет спора становится исключительно инструментом сегментации, а не рефлексии. Происходит сдвиг мотива на цель. И в этом вообще феномен современной этики, которая по-ленински выводится исключительно из актуальных задач. Моральное удовлетворение теперь приносит не поиск истины, а приравнивание пера к штыку, которым можно поковырять в носу.

Типа русская поэтесса заставила меня задуматься о Чехословакии в истории и сознании русской интеллигенции. Чехословацкий корпус вместе с белыми разграбил золотой запас Российской империи, в Сибири прославился мародерством, расправами с народными восстаниями и массовыми расстрелами пленных красноармейцев, а потом в обмен на свободную эвакуацию из России выдал большевикам Колчака. В 1938 Чехословакия была мирно разорвана фашистской Германией и Польшей, а на время Второй мировой стала кузницей нацистского оборонзаказа. Потом аборигены отличились в массовых убийствах при депортации судетских немцев, с которыми они мирно прожили бок о бок всю войну. Расплатились, так сказать, за ужасы коллаборационизма. Потом мирно сотрудничали с советской властью: бывшая развитая демократия в короткие сроки выстроила одну из самых жестких тоталитарных систем в Восточной Европе. В 1968 году запахло свободой, и в Чехословакию вошли советские танки (можно подумать, у большевиков были какие-то другие варианты — разве развалить СССР на 20 лет раньше). Выглядело это мерзко, и Прага внезапно оказалась символом свободы и демократии. Второй раз страну мирно разорвали на куски местные царьки. Президент-диссидент Вацлав Гавел даже подал в отставку, чтобы в этом не участвовать, а потом возглавил независимую Чехию и прославился термином «гуманитарные бомбардировки», когда свободный Запад рвал на куски братскую Югославию. Но виноваты во всех превратностях исторических судеб, очевидно, русские, поэтому типа русская поэтесса почти 200 лет спустя почти дословно воспроизводит исторический мем своего духовного предшественника: «Как сладостно отчизну ненавидеть». И эти люди учат нас не путать отечество с его превосходительством. Тэтчер и Рейган, покончившие с Холодной войной, от таких друзей в гробу бы перевернулись. Политика всегда была циничной, но еще никогда не была такой мудацкой, как образ мыслей «хороших русских».

Тетя Сара хвастается соседке: «А знаешь ли ты, что мой сын живет в пентхаусе на Манхэттене, женат на Мисс Мира и руководит самым большим банком в мире? А знаешь ли ты, что он двадцать лет дважды в неделю ходит к самому лучшему в мире психотерапевту? И платит каждый раз две цены твоей квартиры? А знаешь, о ком он говорит с ним все эти двадцать лет?! Обо мне!!!»

не складывайте все роковые яйца в одну корзину

https://teletype.in/@aleshkovsky/D4gaV_bx6sr

Теперь на весь мир можно посмотреть через локации съемок! Появилась интерактивная карта, на которую нанесли, кажется, вообще все, что снимали, с точными координатами и даже уточнениями, что именно были снято в этой локации. Завораживает. https://moviescenemap.com/

Что-то пошло не так. А как дысал, как дысал...

Мягкая сила должна стать стоячей! 💪

«Согласно легенде, в 1927 году, когда появилось звуковое кино, глава Warner Bros. отмахнулся: «Кто вообще захочет слышать, как актеры разговаривают?» Сто лет спустя индустрия задает зеркальные вопросы: кто захочет смотреть на актрису, которой не существует? Кто станет включать телеканал, где ни одного кадра не снято камерой? Ответ будет тем же, что и тогда, — все, если за этим стоит человек с интересной историей. И никто, если за этим не будет содержаться ничего выдающегося». https://www.forbes.ru/tekhnologii/567194-golyj-korol-kontenta-pocemu-vo-vrema-ai-revolucii-avtor-stal-samym-dorogim-aktivom?fbclid=IwY2xjawUKWMNwZG9mBWV4dG4DYWVtAjExAHNydGMGYXBwX2lkEDIyMjAzOTE3ODgyMDA4OTIAAR4ZYfxETNarWHM-4Uk80p21Qtl1ntQoSoS_aZKL2DP6ZubpZfnzohJM1n6kqg_aem_rwvdFiR6itlgVc1WzESPoA

По мере того как кинематограф становился наиболее популярной формой развлечения во всем мире, запас фабул и интриг, накопленный мировой беллетристикой, стал быстро истощаться. Какая-нибудь одна кинокомпания с помощью двух десятков режиссеров способна экранизировать все литературное наследие Шекспира, Бальзака, Диккенса, Скотта, Золя, Толстого и десятков менее плодовитых писателей. А поскольку на свете сотни кинокомпаний, нетрудно сообразить, как скоро они могут столкнуться с нехваткой сырья, из которого фабрикуют кинокартины. Право на экранизацию всех романов, рассказов и пьес, издаваемых или подлежащих изданию определенными издательствами или лицами, уже давно куплено и зафиксировано договорами; если же попадается материал, право собственности на который истекло за давностью лет, то он экранизируется с такой же быстротой, с какой матросы, очутившись на берегу, усеянном золотым песком, набросились бы на самородки. Тысячи сценаристов — точнее будет сказать десятки тысяч, ибо нет такого мужчины, женщины или младенца, которые не считали бы себя вполне созревшими для написания сценария, — итак, десятки тысяч сценаристов рыщут по литературе (как охраняемой авторским правом, так и не охраняемой) и хватают журналы чуть ли не из машины, в надежде поживиться какой-нибудь новой сценкой, фабулой или историйкой, придуманной их собратьями по перу. Кстати, справедливость требует отметить, что совсем недавно, в те дни, когда сценаристов еще не очень уважали, они надрывались в поте лица за пятнадцать-двадцать долларов в неделю, а случалось, что прижимистые директоры платили им и поштучно: десять-двадцать долларов за сценарий, да еще в пятидесяти случаях из ста не выдавали сценаристам и тех грошей, которые им причитались; бывало и так, что товар, украденный сценаристами, в свою очередь, крали у них не менее бессовестные и беззастенчивые люди, работающие в штате. Так было только вчера, а сегодня я знаю сценаристов, которые имеют по три машины и по два шофера, которые посылают своих детей в самые дорогие школы и вообще обладают устойчивой платежеспособностью. В значительной мере именно из-за нехватки беллетристического сырья и начали ценить и уважать сценаристов. На них появился спрос, они получили признание, их стали лучше оплачивать, а от них требовать продукцию более высокого качества. Начались новые поиски материала, выразившиеся, в частности, в попытке завербовать известных писателей для работы в качестве сценаристов. Но то, что человек написал двадцать романов, еще не может служить ручательством, что он способен написать хороший сценарий. Как раз наоборот: очень быстро обнаружилось, что успех в беллетристике — верная гарантия провала на экране. Джек Лондон, «Сердца трех» (1916)

Людей создают мечты. История циклична, и кризис мечты — не бином Ньютона. Мы сейчас в этой стадии и находимся. Отсюда и запрос на образ будущего. На наших глазах как минимум дважды разрушился привычный мир — с распадом СССР и крахом глобализации. Украинская трагедия — не болезнь, а симптом. На новом этапе исторического развития мы снова учим законы джунглей, который камуфлировали от нас сказками о свободе, демократии и невидимой руке рынка. И теперь нам надо снова осваиваться в этом мире — примерно как человеку после травмы, который снова учится ходить. Кто мы, где мы, куда мы идём, и какими хотим себя видеть? В тучные годы покачивания на волнах иллюзий этими вопросами не задавались. Здоровое использование прошлого для будущего — это не копирование, а перевод. Подобно тому, как переводчик переносит смысл с одного языка на другой, зная, что буквальный перевод уродлив и ложен, мы переносим ценности, формы, символы из прошлого в новый контекст, сохраняя дух, но меняя букву. Будущее не обязано быть «качественно лучше» в линейно-прогрессистском смысле. Новые горизонты всегда приносят новые трагедии. Но именно процесс мышления будущего — через книги, фильмы, игровые вселенные, споры — и есть та деятельность, которая не даёт обществу застыть в вечном настоящем или сбежать в прошлое. Реальность формируют искусство и нарративы — но не напрямую, а через ожидания, страхи, ценности, сценарии и ролевые модели поведения. Если мы не можем вообразить катастрофу — мы не можем к ней подготовиться. Если мы не можем вообразить иное общественное устройство — мы не можем его захотеть. Кризис воображения — проблема не эстетическая, а политическая и экзистенциальная. Но есть нюанс: сегодня мы страдаем не от отсутствия образов, а от их инфляции. Сотни фантастических фильмов, игр, утопий и антиутопий не складываются в большую мечту, потому что большинство из них — симулякры, не связанные с реальным опытом человека. Они развлекают, но не дают языка для действия здесь и сейчас. Поэтому процесс мышления будущего должен быть не производством грез, а честной работой с пределами — с трагедией, конечностью, необратимостью. Игровая вселенная, которая не боится показать перспективы поражения, фильм, где герой не спасает мир, а лишь сохраняет достоинство на его руинах, роман, где будущее не лучше и не хуже, а просто другое — вот что может вернуть способность мыслить будущее не как утопию, а как пространство выбора и ответственности. Правдивые истории создают смыслы, которые не развращают или усыпляют, а помогают человеку оставаться человеком в любых обстоятельствах. Чернуха может быть правдивой, но фиксирует только распад, грязь, бессилие и этим лжёт о человеке, сводя его к жертве или функции. Художественная правда — не оптимизм или пессимизм, а удержание напряжения между катастрофой и неуничтожимым в человеке. Если история показывает только тьму, она столь же фальшива, как и слащавая утопия, потому что отказывает реальности в перспективе: без нее любые описания ада превращаются в порнографию страдания, которая не помогает жить, а лишь усугубляет отчаяние. Рефлексия об образе будущего — практика, подобная возделыванию сада: мы не знаем, каким он станет, но мы сажаем деревья в надежде, что их плоды увидят наши дети и внуки. И каждое произведение, каждая дискуссия — такой росток. Ожидания формируют реальность, только если они не врут. А для этого нужны не просто мечты и сказки, а правдивые истории, в которых есть место и красоте, и ужасу, и подвигу, и повседневности. Это и есть работа культуры — и она снова возможна, если мы перестанем ждать готовых ответов и начнём задаваться вопросами.

https://teletype.in/@aleshkovsky/7YmLVYWZC3h

«Бродский необычайно высоко ценил людей героического склада. Может для кого-то это прозвучит неожиданно, но он был патриотом в самом высоком смысле этого слова. Cовершенно очевидно, что Иосиф Бродский был в полной мере сыном своего отца, которого – как бы там ни было – нежно любил. Это сказывалось во многом. И, в частности, в напряженном внимании Иосифа к талантливейшим поэтам-фронтовикам, изведавшим смертельные испытания, принявшим на себя все ужасы военного лихолетья, но не ловчивших и не сдавшихся. Многие – может быть, лучшие из них – погибли. Помню, как многократно повторял Бродский стихи Б.Слуцкого памяти Михаила Кульчицкого: Писатели вышли в писатели А ты никуда не вышел, Хотя на земле, в печати ли Ты всех нас лучше и выше Ты просто пророс травою И я как собака вою Над бедной твоей головою». https://www.liveinternet.ru/users/4997700/post268135457/...

Когда сторонники войны до последнего украинца начинают скорбеть о жертвах очередных российских ударов, я только и думаю: сука, а что, так можно было?.. И это, как правило, персонажи, для которых гуманитарная бомбардировка Дрездена была в порядке вещей, а Ленинград нужно было из гуманитарных соображений сдать. Очень хочется увидеть ту же праведную скорбь после очередных жертв бомбежек в Газе, но это совсем другое дело.

Последние несколько месяцев топ-экзеки YouTube пытаются решить одну большую проблему: как остановить Netflix, который начал переманивать крупнейших авторов. Все начиналось довольно невинно. В 2020 году Netflix начал закупать детский и семейный контент. Авторы получали еще одно окно, Netflix получал проверенный контент, YouTube ничего особенно не терял. А в июле за несколько дней Netflix объявил сделки с Rhett & Link, Stokes Twins, Alan Chikin Chow и Nick DiGiovanni (очень большие аккаунты с шоу). Следом добавился Kevin Langue. И речь уже шла о новых видео, которые будут выходить на Netflix одновременно с YouTube. А некоторые и эксклюзивно, как, например, мой любимый комеди-подкаст Kill Tony. Вообще, механика идеальная. YouTube годами дает авторам площадку, они сами оплачивают производство, тестируют форматы, собирают миллионы подписчиков. Netflix приходит, когда шоу, ведущий и аудитория уже готовы. И вот тут, как говорят, экзеки YouTube "обосрались от страха" (цитата). YouTube стал панически предлагать эксклюзивные сделки примерно 15 авторам. В списке Brittany Broski, Kareem Rahma, Jesser, Cleo Abram и Michelle Khare. Суммы начинаются с низких семизначных и доходят примерно до $10 млн. Иногда это большая сумма денег, иногда гарантированный рекламный доход. За это автор обязуется не выпускать видео у конкурентов в течение определенного срока. К деньгам прилагаются довольно понятные предупреждения. Уйдешь к Netflix - можешь больше не оказаться на сцене Brandcast, на билбордах YouTube и в привилегированной рекламной программе для крупнейших creators. Особенно прекрасно, что YouTube уже является крупнейшим стримингом в США. В июне на него пришлось 13,8% всего просмотра телевидения. На Netflix - 7,9%. То есть платформа, которая почти вдвое больше Netflix, теперь платит своим главным звездам, чтобы Netflix их не забрал. До этого дня модель YouTube работала идеально - финансировать original programming даже не нужно: creators сами производят контент, а YouTube дает им аудиторию и продает рекламу. Но у этой модели вдруг обнаружился мини дефект. Автор, который сам создал шоу и сам привел зрителей, может взять все это и переехать. В прошлом году Ted Sarandos мило назвал YouTube "farm league" - младшей лигой, которая выращивает игроков для других. И Netflix здесь далеко не самые умные. Disney заказал 20 эпизодов у Dhar Mann Studios. Prime Video работает с MrBeast. Hulu тоже предлагает youtube-авторам семизначные licensing deal. Все крупные платформы неожиданно увидели рынок, где можно покупать проекты уже с лояльной аудиторией. Для creators это идеальная ситуация. Даже если Netflix никогда не делал тебе оффер, сама возможность его получить уже повышает твою стоимость внутри YouTube. Можно вообще никуда не уходить и все равно получить несколько миллионов за обещание остаться. Класс! Но миллионными чеками YouTube пытается прикрыть гораздо более серьезную проблему. Платформа стала огромной: каждый день на нее загружают в среднем 20 млн видео. Новым авторам почти невозможно пробиться, а состоявшимся все сложнее запустить новый формат. Поэтому, когда у creator появляется действительно большая идея, он все чаще идет с ней в вертикальные видео или сразу на Netflix. Один из экзеков сформулировал ситуацию совсем просто: "Почините продукт - и этой проблемы не будет".

https://teletype.media/@aleshkovsky/dEH-KRFPRbN

Встретил очередной спор на тему, которая давно кажется мне абсурдной. Попросил Иван Иваныча её закрыть: «Претензия к гипотезе о советском превентивном ударе по Гитлеру не может состоять просто в том, что у нее нет исчерпывающего набора прямых источников. В истории такой набор почти никогда не существует: документы не создаются, уничтожаются, остаются закрытыми, ведомственно искажают реальность или фиксируют лишь один уровень принятия решений. Поэтому историк вправе реконструировать вероятные намерения по косвенным данным — оперативным планам, дислокации войск, мобилизационным мерам, логистике, переписке, политическим сигналам, источникам противника. Вопрос не в том, допустима ли реконструкция, а в том, насколько она дисциплинирована: учитывает ли она альтернативы, контрданные и границы выводов. Но в данном случае спор обычно еще раньше уходит в ложную постановку вопроса. Как будто существование у советского Генштаба планов наступательной или упреждающей операции должно само по себе быть либо сенсационным доказательством преступного намерения, либо чем-то настолько невозможным, что нуждается в опровержении. На деле было бы странно обратное. Генштаб государства, находившегося рядом с уже воюющей и быстро расширяющейся германской военной державой, обязан был иметь в запасе различные сценарии: оборону после нападения, контрудар, встречную операцию, упреждение развертывания противника, собственное наступление при благоприятной ситуации. Подготовка варианта не равна решению его применить; она просто создает для власти набор возможных действий на случай кризиса. Поэтому «существовали ли у СССР планы упреждающего удара?» — вопрос исторически содержательный, но политически почти пустой. Положительный ответ говорит прежде всего о нормальной работе штаба, а не об особой агрессивности государства. Отрицательный ответ, напротив, выглядел бы страннее: он означал бы, что советское командование не прорабатывало один из самых очевидных сценариев войны с Германией. Майские «Соображения» 1941 года показывают, что вариант не отдавать инициативу Германии и упредить ее развертывание действительно рассматривался. Из этого не следует, что Сталин принял решение нанести удар первым в июле или в какой-либо иной срок. Для такого вывода нужны отдельные доказательства перехода от кабинетного варианта к исполнению: политическая санкция, директивы, сроки, согласованная мобилизация, снабжение, управление и конкретное развертывание. Но и это уже другой спор — о реальном механизме принятия решения, а не о допустимости самой идеи превентивной операции. Наконец, даже гипотетический первый удар СССР не решает вопроса готовыми ярлыками. Он не менял бы уже существовавшего контекста: Германия к тому времени вела большую европейскую войну и оккупировала значительную часть континента; война, развязанная нацистским режимом, была связана с проектом расового господства, массового изгнания, порабощения и уничтожения людей. Государства, в том числе демократические, многократно вели войны и интервенции без того, чтобы быть атакованными первыми. Так что содержательная позиция выглядит проще. Советский Генштаб должен был разрабатывать наступательные и упреждающие варианты против Германии; наличие таких планов не доказывает, что Сталин решил начать войну. Если бы такое решение было принято и исполнено, СССР первым открыл бы Восточный фронт, но это не переписало бы историю уже идущей европейской войны и не превратило бы нацистскую Германию в «невинную жертву». Спор становится бесплодным ровно тогда, когда вместо анализа разных уровней — штабного планирования, политического выбора, начала конкретной операции и общего характера войны — участники требуют от одного слова «превентивный» вынести окончательный приговор всей истории».

По-моему, из всех икспердов самую интересную версию вчерашних событий выдал Иван Иваныч: директор ЦРУ приезжал выяснить, почему вслед за ним улетает самолёт правительственного авиаотряда. А самолёт улетел узнать, что директор ЦРУ делал в Москве.

Окончание: Ахмед и Наваз не скрывали, для чего в их модели нужен университет. Не для свободного поиска знания, не для спора равных интеллектуальных традиций и не для подготовки самостоятельного гражданина. Университет должен готовить кадры для исламского государства и его экспансии. Инженер — создавать оружие, гуманитарий — разоблачать чужие идеи, учитель — воспроизводить правильную догму. Это не альтернативная педагогика. Это учебный план тоталитарного государства, написанный людьми, которые решили, что Оруэлл недостаточно уважал культурную специфику. Конечно, академическая свобода означает право исследовать ислам, защищать ислам, критиковать либерализм, спорить с Западом, отвергать эволюцию, капитализм и современную школу. Вот только она не означает, что университет должен представлять проект идеологического подчинения детей как одну из равноправных «педагогических традиций». Можно сколько угодно повторять слова «диалог», «разнообразие» и «сложный контекст». Но если одна сторона диалога приходит с предложением преподавать чужую философию исключительно ради её опровержения, готовить инженеров ради производства оружия для джихада и воспитывать немусульман в правильных убеждениях, то это не диалог. Это монолог, который пока ещё не получил достаточного финансирования. Кембридж оказался в положении пассажира «Титаника», который, услышав скрип корпуса, не бросается к шлюпкам, а открывает междисциплинарный семинар: «Материальность айсберга и деколониальная критика морской безопасности». И после этого остаётся только спросить: не прав ли был Биньямин Нетаньяху, когда назвал Британию первой мусульманской страной с ядерным оружием? Британский истеблишмент уже научился сдавать собственные ценности и институты тому, что приходит в упаковке «идентичности», «диалога» и «сложного контекста». Ядерный арсенал у страны всё ещё британский, а вот интеллектуальное разоружение прошло успешно. Осталось понять, кому это выгодно.

КЕМБРИДЖСКАЯ КАФЕДРА ПОЗДНЕГО ПРОСВЕТЛЕНИЯ Когда-то Кембридж был местом, куда приезжали изучать Ньютона, Дарвина, Витгенштейна и особую английскую способность произносить чудовищную глупость без повышения голоса. Теперь этот навык хоронит Кембридж. Сначала был Джейсон Ардей — профессор социологии образования, назначение которого в 2023 году преподносилось как моральный и институциональный триумф: вот она, новая Британия, вот она, социальная мобильность, вот она, победа правильной биографии над старым академическим снобизмом. Затем возникли вопросы к его квалификации, вранью, прошлому, учёным степеням, почётным званиям и обвинениям в плагиате. В августе 2026 года Ардей ушёл в отставку, а Кембридж пообещал расследование и пересмотр процедуры назначения старших преподавателей. Дело Ардея показало, как Кембридж умеет очаровываться политкорректной инклюзивной биографией. Дело Фарах Ахмед — Assistant Research Professor кембриджского факультета образования — показывает нечто худшее. Она занимается исламской педагогикой, диалогическим образованием, подготовкой учителей и образовательными проектами. Официальный университетский профиль написан знакомым языком академической добродетели: диалог, профессиональное развитие, образовательные сообщества, плюрализм традиций, критические методологии. Звучит, словно речь идёт о том, как научить студентов слушать и воспринимать чужие мнения. Но Фарах Ахмед и ее соавторша Назрин Наваз значатся авторами брошюры Education and Identity, посвящённой проекту образования в будущем исламском халифате. The Spectator опубликовал сканы и цитаты из неё. В этой педагогической модели школьная программа не должна содержать ничего, противоречащего исламу; свободу, демократию, национализм и эволюцию нельзя преподавать «в позитивном свете». Немусульмане тоже должны обучаться по исламской программе — чтобы приучаться к «правильным жизненным убеждениям». Это, разумеется, очень современная версия критического мышления. Сначала ребёнку сообщают правильный ответ. Затем ему разрешают познакомиться с неправильным — исключительно для того, чтобы правильный ответ почувствовал себя увереннее. Наконец, ребёнок пишет эссе на тему: «Почему существование альтернативных взглядов доказывает необходимость их запрета». Иностранную философию, религии, капитализм, социализм, национализм, психологию, социологию, иностранные языки, историю и литературу, согласно этому проекту, следует преподавать главным образом для того, чтобы «опровергать их идеи» и «разоблачать их ложность». Университет в такой системе нужен примерно так же, как аквариум нужен коту: посмотреть, понять устройство и немедленно объяснить, что наличие в нем рыб было исторической ошибкой. Самый выразительный фрагмент касается инженерии и компьютерных наук. Обычный университет считает, что инженер нужен для мостов, больниц, спутников, энергосетей и, в худшем случае, приложения, через которые человек заказывает кофе. В модели Ахмед и Наваз техническое образование получает наконец достойную цель: создавать передовое оружие для джихада, чтобы ислам мог господствовать над прочими религиями. (окончание ниже)