Алексей Алешковский. Дневник реакционера

Встретил очередной спор на тему, которая давно кажется мне абсурдной. Попросил Иван Иваныча её закрыть: «Претензия к гипотезе о советском превентивном ударе по Гитлеру не может состоять просто в том, что у нее нет исчерпывающего набора прямых источников. В истории такой набор почти никогда не существует: документы не создаются, уничтожаются, остаются закрытыми, ведомственно искажают реальность или фиксируют лишь один уровень принятия решений. Поэтому историк вправе реконструировать вероятные намерения по косвенным данным — оперативным планам, дислокации войск, мобилизационным мерам, логистике, переписке, политическим сигналам, источникам противника. Вопрос не в том, допустима ли реконструкция, а в том, насколько она дисциплинирована: учитывает ли она альтернативы, контрданные и границы выводов. Но в данном случае спор обычно еще раньше уходит в ложную постановку вопроса. Как будто существование у советского Генштаба планов наступательной или упреждающей операции должно само по себе быть либо сенсационным доказательством преступного намерения, либо чем-то настолько невозможным, что нуждается в опровержении. На деле было бы странно обратное. Генштаб государства, находившегося рядом с уже воюющей и быстро расширяющейся германской военной державой, обязан был иметь в запасе различные сценарии: оборону после нападения, контрудар, встречную операцию, упреждение развертывания противника, собственное наступление при благоприятной ситуации. Подготовка варианта не равна решению его применить; она просто создает для власти набор возможных действий на случай кризиса. Поэтому «существовали ли у СССР планы упреждающего удара?» — вопрос исторически содержательный, но политически почти пустой. Положительный ответ говорит прежде всего о нормальной работе штаба, а не об особой агрессивности государства. Отрицательный ответ, напротив, выглядел бы страннее: он означал бы, что советское командование не прорабатывало один из самых очевидных сценариев войны с Германией. Майские «Соображения» 1941 года показывают, что вариант не отдавать инициативу Германии и упредить ее развертывание действительно рассматривался. Из этого не следует, что Сталин принял решение нанести удар первым в июле или в какой-либо иной срок. Для такого вывода нужны отдельные доказательства перехода от кабинетного варианта к исполнению: политическая санкция, директивы, сроки, согласованная мобилизация, снабжение, управление и конкретное развертывание. Но и это уже другой спор — о реальном механизме принятия решения, а не о допустимости самой идеи превентивной операции. Наконец, даже гипотетический первый удар СССР не решает вопроса готовыми ярлыками. Он не менял бы уже существовавшего контекста: Германия к тому времени вела большую европейскую войну и оккупировала значительную часть континента; война, развязанная нацистским режимом, была связана с проектом расового господства, массового изгнания, порабощения и уничтожения людей. Государства, в том числе демократические, многократно вели войны и интервенции без того, чтобы быть атакованными первыми. Так что содержательная позиция выглядит проще. Советский Генштаб должен был разрабатывать наступательные и упреждающие варианты против Германии; наличие таких планов не доказывает, что Сталин решил начать войну. Если бы такое решение было принято и исполнено, СССР первым открыл бы Восточный фронт, но это не переписало бы историю уже идущей европейской войны и не превратило бы нацистскую Германию в «невинную жертву». Спор становится бесплодным ровно тогда, когда вместо анализа разных уровней — штабного планирования, политического выбора, начала конкретной операции и общего характера войны — участники требуют от одного слова «превентивный» вынести окончательный приговор всей истории».