Алексей Алешковский. Дневник реакционера

Иван Иваныч подтвердил мое наблюдение о том, что мудрость, интеллект, талант и нравственные качества в принципе никак не коррелируют

«Я слишком умный, — сказал с акцентом хабаровский таксист, — ничьё мнение не слушаю, только своё!»

Мудрый правитель позволяет каждому жить в собственном вымышленном мире Вань Цзы

Нет ли в этом мигрантофобии?..

Ну что же, ура! Голливуд наконец нашёл новую формулу успеха: формулы больше не работают! После забастовок индустрия примерно год жила в режиме: “Несите нам проверенное”. Знакомый жанр, понятная структура, доказанная аудитория. Никаких сюрпризов. А потом случился 2025-2026. Obsession стоил меньше $1 млн. Backrooms - около $10 млн. The Pitt взял традиционный жанр и сделал его максимально нетрадиционно. Второй сезон Severance оказался одновременно авангардом и блокбастером. И безопасные проекты внезапно стали самой опасной ставкой. Я всегда говорю, аудитория зачастую умнее продюсеров. Она стала любопытнее и охотнее вознаграждать большие творческие риски. Buyers снова хотят амбициозные идеи и авторов с голосом. Но эпоха “потратим сколько захотите” закончилась (и слава богу?). Сериалы дороже $10 млн за эпизод больше не являются нормой. Дорогая идея с туманными перспективами сегодня просто не случится. Новый контракт Голливуда с авторами выглядит так: чем меньше денег вы просите, тем больше свободы можете получить. Именно здесь пока зияет самое интересное окно на рынке. Кино уже доказало, что проект за $1-10 млн может быть радикальным и одновременно массовым. В телевидении снижение бюджета пока чаще производит просто аккуратный mid-tier content. Дешевле, но не смелее. Первый, кто научится делать по-настоящему дерзкое телевидение без бюджета в $100 млн, может сорвать банк Голливуд. Есть ещё одна проблема: никто больше не понимает, где именно должен жить конкретный проект. У каждого стриминга своя формула успеха. Один считает существующих подписчиков, другой новых, третий смотрит completion rate, четвёртый - сколько людей вообще нажали play. Поэтому проект, который кажется идеально собранным для определённой платформы, может получить там мгновенный отказ. А buyer, которого никто даже не рассматривал всерьёз, внезапно вцепится в него обеими руками. Внутренние приоритеты меняются каждый месяц. Студии теперь задают каждому новому проекту четыре вопроса: Он достаточно громкий? К нему захотят присоединиться большие актёры? Это действительно большой творческий риск? Можно ли заразить им buyer? При этом рынок независимого premium TV чувствует себя неожиданно живым. HBO, Apple, FX и Hulu продолжают активно заказывать. Netflix открыл отдельное направление “prestige shows”. Стриминги стали гораздо дружелюбнее к независимым студиям. Голливуд снова разрешил рисковать! Но за дешево.

НА ПОРОГЕ КАТАСТРОФЫ Очень интересный материал о ситуации с миграцией в Германии. Интересный, во-первых, тем, что это никакая не "кремлевская пропаганда", а журнал Bild. И что в качестве интервьюированного выступает не правый политик из АДГ, а сотрудник НКО, специализирующейся на помощи мигрантам и беженцам. * * * «Мы движемся к катастрофе, которая скоро станет неуправляемой». Глава благотворительной организации сообщил о проблемах с интеграцией подростков из семей беженцев в Германии Руководитель берлинской благотворительной организации «Ковчег» Вольфганг Бюшер рассказал BILD о росте насилия среди детей и подростков, религиозной радикализации и антисемитизма. «Мы движемся к катастрофе, которая скоро станет неуправляемой. Миграция может работать. Но только при наличии четких правил, языка и интеграции. Сейчас это уже не так. Мы постепенно теряем контроль над ситуацией», — сказал он. «Ковчег» помогает примерно тысяче детей и подростков в Берлине и 11 500 молодым людям по всей Германии. По словам Бюшера, около 80% подопечных организации имеют миграционное происхождение. «Для многих молодых людей ножи уже не редкость. Мы уже задерживали одиннадцатилетних с холодным оружием. Молодые люди возвращаются из “Ковчега” к своим семьям и там радикализируются. Антисемитизм и исламистские идеологии в некоторых случаях становятся нормой», — отметил Бюшер. Бюшер ссылается на исследование Берлинского сената о религиозном давлении в школах: согласно опросу среди 14 тысяч учеников, около 40% мусульманских девятиклассников заявили, что религиозные правила должны иметь приоритет над школьными. «В принципе, нам нужен социальный работник на каждого беженца. Потому что в какой-то момент они обернутся против нас», — считает Бюшер. ⏺Подпишись: МИГ в telegram |🇷🇺 МИГ МAX на парковке ⏺

https://teletype.in/@aleshkovsky/CMCIXAF7y8O

Заставил Иван Иваныча порефлексировать: ДВА ПРИЗЫВА К УБИЙСТВУ — ДВЕ ШКАЛЫ ВОЗМУЩЕНИЯ Израильский министр национальной безопасности Итамар Бен-Гвир призывает ежедневно убивать десятки «врагов» в Газе. Канцлер Фридрих Мерц реагирует с благородной и категоричной ясностью: это, передаёт представитель германского правительства Себастьян Хилле, «человеконенавистнические», противоречащие международному праву призывы; они неприемлемы. И в самом деле: публичное превращение человеческих жизней в ежедневную статистику уничтожения — вещь, от которой цивилизованное государство обязано отшатнуться. Незадолго до этого корреспондент ведущей немецкой газеты FAZ Михаэль Мартенс спрашивает Владимира Зеленского: что «мы, европейцы» можем конкретно сделать, чтобы помочь «убить больше русских»? Затем добавляет поправку: «российских солдат, конечно». Реакция германского государства — тишина. Не «человеконенавистничество», не «неприемлемо», не тревога по поводу языка, в котором журналист говорит от имени Европы и превращает убийство в показатель политической эффективности. FAZ лишь сожалеет о «двусмысленной» формулировке. Как будто проблема не в том, что было сказано, а в том, что фраза недостаточно ловко прошла редактуру. Мораль с плавающей точкой Разумеется, это не идентичные случаи. Бен-Гвир — министр, обладающий властью; Мартенс — журналист, задающий вопрос. Бен-Гвир говорит о палестинцах в Газе; Мартенс, после уточнения, — о российских военнослужащих. Эти различия реальны — и именно ими очень удобно объяснить, почему одна реплика заслуживает политического грома, а другая только редакционного вздоха. Но есть и сходство, которое слишком неудобно замечать. В обоих случаях речь идёт не о защите, переговорах, прекращении войны, гуманитарном праве или цене жизней. Речь идёт о том, как сделать убийство людей более массовым и более результативным. В одном случае слово «убивать» вызывает у Берлина мгновенную этическую сигнализацию. В другом — это, вероятно, считается проявлением правильной международной солидарности, если своевременно добавить два спасительных слова: «российских солдат». Получается удобная формула: гуманизм универсален, но с региональными настройками. Дегуманизация — ужасна, пока объект не включён в список тех, по отношению к кому разрешён бодрый язык «военной эффективности». Память по расписанию Здесь и возникает немецкий исторический контекст, который нельзя ни механически сводить к сегодняшней войне, ни торжественно доставать только для юбилейных речей. Германия строит свою послевоенную идентичность на памяти о Холокосте: о нацистском государстве, которое научилось превращать людей в категории, категории — в цифры, а цифры — в производственный план смерти. Министерство иностранных дел ФРГ само говорит о продолжительной ответственности страны за преступления, совершённые немцами, и называет Освенцим символом чудовищного преступления. Именно поэтому особенно странно слышать из немецкой журналистской среды вопрос, построенный как коллективное европейское предложение: чем бы ещё помочь, чтобы убивать больше людей определённой национальной принадлежности? Германская историческая память должна бы выработать не только искусство правильных мемориальных формул, но и рефлекс: язык «убить больше русских» — даже с поздней припиской «солдат» — нуждается не в стилистической полировке, а в недвусмысленном публичном отвержении. А расчеловечивать или возмущаться дегуманизацией в зависимости от того, о представителях какой нации идет речь, — известная нацистская традиция.

Книга воспоминаний: «Попутанные берега»

В начале восьмидесятых к нам пришел на торжественную пьянку Кожинов. Пришел — и не пьет. Мать спрашивает: — Вадик, что случилось? Ты заболел? Кожинов, с легким высокомерием: — Это больше не модно.

В ленте встретил рассказ о том, что иноагент Михаил Эпштейн провел публичную сессию Q&A с моделью Claude Fable 5.0 High, — где был, в частности, дан ответ на вопрос пользователя из Украины: «Как сделать чтобы Путин (Россия) остановила войну?» Машина (в сухом остатке) вполне разумно ответила: «Формула устойчивого мира для Украины — не «что отдать», а «чем стать»: страной, нападение на которую очевидно бессмысленно». И ведь ни один кастрюлеголовый не задался простыми вопросами: а разве до майдана Украина не была такой страной? а разве не ровно это предлагал Путин, требуя гарантий безопасности? а разве не это было согласовано в Стамбуле и разрушено Джонсоном? #дебилыбл