Штирборт

Христос и Бог! Я жажду чуда Теперь, сейчас, в начале дня! О, дай мне умереть, покуда Вся жизнь как книга для меня. Ты мудрый, Ты не скажешь строго: — «Терпи, еще не кончен срок». Ты сам мне подал — слишком много! Я жажду сразу — всех дорог! Всего хочу: с душой цыгана Идти под песни на разбой, За всех страдать под звук органа и амазонкой мчаться в бой; Гадать по звездам в черной башне, Вести детей вперед, сквозь тень… Чтоб был легендой — день вчерашний, Чтоб был безумьем — каждый день! Люблю и крест, и шелк, и каски, Моя душа мгновений след… Ты дал мне детство — лучше сказки И дай мне смерть — в семнадцать лет! Марина Цветаева. 1909 г.

Верден Весной шарахнулась, вскричав, — Где ствол расстрелянный кривится, — Закатом раненная птица, И на равнине крик зачах. Еще не брошенные в бой, Шеренгой серой мы стояли, И вылил все, чего мы ждали, Истошной птицы крик слепой. Оружье, сухари и шлем, Докучный груз военной страды, И гул верденской канонады — Глухой прибой, понятный всем. Земля в пурпурной нищете, Чуть освещенная, тонула, И, навалившись, ночь зевнула, Как зверь горячий в темноте. Большой холодный горизонт, Одна звезда другой крупнее: На ямы, трупы и траншеи, На бывший трихтерфильдский фронт... Вдруг плач мужской: Верден, Верден! Воронка ада, мясорубка, Вулкан снарядов, злая ступка... Который день! Без перемен! Верден, ты жаждой и жарой, Как приторным волнуешь ядом, И кожу белую распадом Казнишь и морщишь кожурой! Верден: ужасное лицо Глядит с презрительной улыбкой, И на крови, на глине липкой Курганами тела бойцов! Верден, Верден — ты чумный дух, Ты бойня с гнойниками всеми! Верден! Громит народов темя Братоубийственный обух. Верден, черства твоя весна, Старухой сморщилась природа, И в сетке молний хороводом Несутся года времена. Верден, зачем позоришь нас, Бесчестишь лес, дорогу, камень? Верден — кромешник! Хриплый Каин! Колючий стыд! Ползучий газ! Верден! Переживет века Горючее сухое имя. Верден! Под масками чужими Не различаешь земляка. Верден! Верден! И человек Свинцовую разорван пачкой — Как птицы темная заплачка, Когда готовится набег. Макс Бартель. Перевод О.Э. Мандельштам. 1925 год.

У хана было двести жен… Он слыл примерным семьянином И, в назидание мужчинам, Строжайший издал он закон: Кто, груб десницей, мыслью грешен, Чадру насильственно сорвет С чужой жены, — да будет тот, Как тать, немедленно повешен! Под тень чинар, на ханский двор Всегда виновный приглашался — И там же, кряду, совершался Над ним и суд, и приговор. Но хан сознал: «Судя так строго, Казнить, пожалуй, всех мужчин!» И часто мудрый властелин Искал к прощению предлога. Раз женщина на ханский двор Пришла в смятении великом И в ноги хану пала с криком: «Воззри на страшный мой позор! Я за селом копала грядки, Вдруг… Али-бек! — прыг через ров, Приподнимает мой покров — И… убегает без оглядки!..» Хан молвил: «Этот человек В бою отважен, хладнокровен, — И жаль… Но, если он виновен, Повешен будет Али-бек! Но что ж его так испугало?! Узнать желаю очень я! Здесь не мужчина я, — судья: Приподними-ка покрывало!» Та, озираясь на народ, Повиновалась; хан, как глянул, — В невольном ужасе отпрянул И прошептал: «Какой урод!» Потом изрек: «За грех наказан Был в тот же миг обидчик твой Тебе ж, поверь, самой судьбой Путь добродетели указан. И коль гневна ты оттого, Что бек умчался без оглядки, А не… остался там на грядке, — Я б мог, заботясь о… порядке, Тебя казнить, а не его!..» В.А. Величко. 1894 год.

Что счастье? — бред воображенья, Любовь — лишь чувственности дань; Власть — бремя или униженье, А дружба — лесть или обман. Под маской радости беспечной Сокрыта жизни нагота; Наш эгоизм — вожатый вечный, Свобода — жалкая мечта. И.С. Никитин. Между 1849 и 1853 годами.

Под утро на цветке черноголовки вдруг пауку достался мотылёк. Он выглядел как смятый лоскуток, движенья были жалки и неловки, зато паук был весь на изготовке, как ведьма, что схватила котелок, намерившись позавтракать чуток. И судорожно крылья сжались ловки бессильные в трагичной обстановке. Цветок был ни при чём. Вопрос не сложен, он чем-то мотылька к себе завлёк, когда паук залез на стебелёк: дазайн неоспорим и непреложен, хоть ты велик, хоть ты совсем ничтожен. Роберт Фосс.

Действительно растущий автоматизм и страх находятся в очень тесной связи, а именно в том отношении, когда человек ограничивается в своих решениях в пользу облегчения, обеспечиваемого техникой. Это ведет к разнообразному комфорту. Однако по необходимости должна увеличиться и потеря свободы. Одиночка больше не стоит в обществе как дерево в лесу, но он подобен пассажиру в быстро двигающемся транспортном средстве, которое может называться «Титаником» или даже левиафаном. До тех пор пока погода приятно хороша и вид приятен, он едва ли обнаружит то состояние минимальной свободы, в которое он попал. Наоборот, приходит оптимизм, сознание власти, которое производит скорость. Это изменится тогда, когда появятся огнедышащие острова и айсберги. Тогда не только техника уходит от комфорта в другие сферы, но в то же время недостаток свободы становится заметным — будь это в победе стихийных сил, будь это вследствие того, что одиночки, которые остались сильными, применяют абсолютную власть командования. Эрнст Юнгер.

Будет радость. Ещë одной империи не стало. Республики плодятся, как грибы. Хивинский хан низвергнут с пьедестала. О, трижды хан! О, пасынок судьбы! Как некий смерч, мятущий по Сахаре, Как некий дух, бушует Карахан. В халате хорохорится в Бухаре Во страхе — всебухарский хан. И, царь царей, в каракулевых штуках И в прочих экзотических вещах. Весь ежится в предчувствиях и муках Луна всех лун и всеперсидский шах. А дальше — Индия! Раджи с магараджами! Ах, и они не смогут устоять!.. И в книгах Ведды выскоблят ножами И ижицу индусскую, и ять! Потом орда того же Карахана Пройдет Памир, Иран и Гималаи И, так как нет в Китае богдыхана, Мгновенно переделает Китай. Объявлен будет Будда вне закона Нирвана будет вдруг отменена. И в откровениях восточного циклона Родится истина... и даже не одна! И, к удивлению английских делегаций, Привезших из Москвы поклон, Настанет день — не станет Лиги Наций, А будет только Трэд и Унион! Дон Аминадо. 1920 год.

Ибо всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве: засохла трава, и цвет её опал. 1-ое Пет. 1: 24.

У входа в Скалат Полковник, помните Скалат, Где «тигр» с обугленною кожей И танк уральский, в пепле тоже, Лоб в лоб уткнулись и стоят? Полковник, помните, по трактам Тогда и нас водил сквозь смерть Такой же танковый характер — Или прорваться, иль сгореть. М.Д. Львов. Действующая армия, 1944 год. На иллюстрации: советские солдаты с подбитым немецким танком Т-V «Пантера», ошибочно опознанном как танк Т-VI «Тигр».

Сельское хозяйство (Быль на Руси). Приходит староста-пузан И двадцать мужиков. Се сон, же круа, ле пейзан Де мадам Бурдюков. О них докладывать Андре Идет официант. «Дан лантишамбр фет антре Е дит лер к’ильз-атанд». Выходит барыня с гостьми Через часочка два. «Бонжур, бонжур, ме бонз-ами! Ке вуле ву де муа?» «Ну, староста! Ты доложи»,— Сказали мужики. «Э бьен, де куа донк иль с’ажи? Де куа? У бьен де ки?» И староста, отдав поклон, Свой начал разговор. Но барыня кричит: «Алон! Не крие па си фор». «Мы яровое убрали, И убрали траву». — «Се тре жоли, се тре жоли! Коман ву порте ву?» «И нам теперь всем отдых дан, Но аржаному срок...» — «Але ву з’ан, але ву з’ан! Ке дьябль! Же м’ан мок!» «В продажу хлеб уже глядит, Убрать бы поскорей». — «Кес-ке ву дит? Кес-ке ву дит? Же круа, ву мюрмюре?» «Как опоздаем, будет жаль, Не довезем в Василь!» — «Са м’ет егаль, са м’ет егаль. Ву з-ет дез-ембесиль!» И выгнать всех велела вон За хлебный магазин. А гости крикнули: «Се бон! Се тре бьен, ма кузин!» Вот управляют как у нас! Всё — минус, а не плюс. Ке вуле ву, ке л’он фасс? Он не се па ле Рюсс! И.П. Мятлев. 1838 год.

Поляки ночью темною Пред самым Покровом, С дружиною наемною Сидят перед огнем. Исполнены отвагою, Поляки крутят ус, Пришли они ватагою Громить святую Русь. И с польскою державою Пришли из разных стран, Пришли войной неправою Враги на россиян. Тут вoлохи усатые, И угры в чекменях, Цыгане бородатые В косматых кожухах. Валя толпою пегою, Пришла за ратью рать, С Лисовским и с Сапегою Престол наш воевать. И вот, махая бурками И шпорами звеня, Веселыми мазурками Вкруг яркого огня С ухватками удалыми Несутся их ряды, Гремя, звеня цимбалами, Кричат, поют жиды. Брянчат цыганки бубнами, Наездники шумят, Делами душегубными Грозит их ярый взгляд. И все стучат стаканам: — Да здравствует Литва! — Так возгласами пьяными Встречают Покрова. А там, едва заметная, Меж сосен и дубов, Во мгле стоит заветная Обитель чернецов. Монахи с верой пламенной Во тьму вперили взор, Вокруг твердыни каменной Ведут ночной дозор. Среди мечей зазубренных, В священных стихарях, И в панцирях изрубленных, И в шлемах, и в тафьях, Всю ночь они морозную До утренней поры Рукою держат грозною Кресты иль топоры. Священное их пение Вторит высокий храм, Железное терпение На диво их врагам. Не раз они пред битвою, Презрев ночной покой, Смиренною молитвою Встречали день златой; Не раз, сверкая взорами, Они в глубокий ров Сбивали шестопeрами Литовских удальцов. Ни на день в их обители Глас божий не затих, Блаженные святители, В окладах золотых, Глядят на них с любовию, Святых ликует хор: Они своею кровию Литве дадут отпор! Но чу! Там пушка грянула, Во тьме огонь блеснул, Рать вражая воспрянула, Раздался трубный гул! Молитесь богу, братия! Начнется скоро бой! Я слышу их проклятия, И гиканье, и вой; Несчетными станицами Идут они вдали, Приляжем за бойницами, Раздуем фитили! А.К. Толстой. 1840-е годы.

Гибель Невского проспекта. Взмах пера — и сгинул Невский. Пушкин, Гоголь, Достоевский Обессмертили его... Впрочем, это ничего! Пушкин был буржуй и щеголь. Черносотенец был Гоголь. Достоевский, говорят, Был известный ретроград. Так, отвергнув власть традиций, Все названия в столице Изменяет большевик. Он стесняться не привык. Если только он у власти Год пробудет, что за страсти Может выдумать бунтарь. Уничтожит весь словарь. Сбросит старые отрепья: Вместо неба — «Надсовдепье», Вместо солнца — «Центрожар», Не луна, а «Луначар». Имена планет над нами Он заменит именами «Ленин», «Троцкий», «Коллонтай»... Это будет. Так и знай. С.Я. Маршак. 1918 год.

В мареве беженства хилого, В зареве казней и смут, Видите — руки Корнилова Русскую землю несут. Жгли ее, рвали, кровавили, Прокляли многие, все. И отошли, и оставили Пепел в полночной росе. Он не ушел и не предал он Родины. В горестный час Он на посту заповеданном Пал за страну и за нас. Есть умиранье в теперешнем, В прошлом бессмертие есть. Глубже храните и бережней Славы Корниловской весть. Мы и живые безжизненны, Он и безжизненный жив, Слышу его укоризненный, Смертью венчанный призыв. Выйти из мрака постылого К зорям борьбы за народ, Слышите, сердце Корнилова В колокол огненный бьет! Иван Саволайнен (Савин). 1924 год.