Штирборт

Мышь некогда, любя святыню, Оставила прелестной мир, Ушла в глубокую пустыню, Засевшись вся в галланскый сыр. Ломоносов. Март 1762 г.

В русской церкви за обедней Весь beau monde наш собрался; Там Тургенева я встретил; Поболтали с полчаса. «Каково, Иван Сергеич, Поживаете?» — «Merci. Всё пишу о нигилистах — Русь от них Христос спаси!». В.П. Буренин. 1866 год.

Бумаг сказитель не читает, Не ищет он черновиков, Он с былью небыль сочетает И с путаницею веков. Поёт он о событьях бранных, И под рукой дрожит струна… А ты трудись в тиши, в спецхранах, Вникай пытливо в письмена, И как бы ни был опыт горек, Не смей в молчаньи каменеть: Мы слушаем тебя, историк, Чтоб знать, что с нами будет впредь. С.И. Липкин. 1988 год.

Грин-дель-вальд Букет альпийских роз мне по пути срывая, В скалах меня ведет мой мальчик-проводник, И, радуясь тому, что бездна — мне родная, Я с трепетом над ней и с жадностью поник. О, бледный Зильбергорн на бледном небосклоне, О, сладкогласная мелодия, звонков — Там где-то далеко чуть видимых на склоне По злачной мураве пасущихся коров! Уже в долинах зной, уже повсюду лето, А здесь еще апрель, сады еще стоят Как будто бы в снегу, от яблонного цвета, И вишни только что надели свой наряд. Здесь одиночеству душа безумно рада, А в воздухе кругом такая тишина, Такая тишина, и вечная прохлада, И мед пахучих трав, и горная весна! О, если б от людей уйти сюда навеки И, смерти не боясь, лететь вперед, вперед, Как эти вольные, бушующие реки, Как эти травы жить, блестеть как этот лед. Но мы не созданы для радости беспечной, Как туча в небесах, как ветер и вода: Душа должна любить и покоряться вечно, — Она свободною не будет никогда! М.С. Мережковский. 1892 год.

Утомленный жестокой борьбою, Все на свете на миг позабыв, Я не мог уж бороться с собою И сдержать свой безумный порыв. Как пловец, я во время ненастья Вдруг лишился надежды и сил, Я просил невозможного счастья, Я любви невозможной просил. Вся тоска позабытых желаний Поднялась в моем сердце опять, И не мог заглушить я рыданий И безумного горя унять. В.А. Шуф. 1898 год.

В недобрый час я взял жену, В начале мая-месяца, И, много лет живя в плену, Не раз мечтал повеситься. Я был во всём покорен ей И нёс безмолвно бремя, Но наконец жене моей Пришло скончаться время. Не двадцать дней, а двадцать лет Прожив со мной совместно, Она ушла, покинув свет, Куда - мне неизвестно. Я так хотел бы разгадать Загробной жизни тайну, Чтоб после смерти нам опять Не встретиться случайно! Я совершил над ней обряд - Похоронил достойно. Боюсь, что чёрт не принял в ад Моей жены покойной. Она, я думаю, в раю: Порой в раскатах грома Я грозный грохот узнаю, Мне издавна знакомый! Роберт Бёрнс. Перевод С.Маршака.

Когда над стропилами щели Умолкнут зенитные пушки, Мы втащим узлы и постели В убогие наши избушки. Мы вычистим скарб этот жалкий И щель нашу плугом запашем, Посадим ночные фиалки На бомбоубежище нашем. И, все забывая на свете, С улыбкой посмотрим с террасы, Как наши беспечные дети Играют осколками в классы. Дмитрий Кедрин. 15 августа 1941 г.

Когда горело гетто, Когда горело гетто, Варшава изумлялась Четыре дня подряд. И было столько треска, И было столько света, И люди говорили: — Клопы горят. А через четверть века Два мудрых человека Сидели за бутылкой Хорошего вина, И говорил мне Януш, Мыслитель и коллега: — У русских перед Польшей Не взыскана вина! Зачем вы в сорок пятом Стояли перед Вислой? Варшава погибает! Ах, кто же даст ей жить? А я ему: — Сначала Силенок было мало, И выходило, с помощью Нельзя ещё спешить. — Варшавское восстание Подавлено и смято, Варшавское восстание Потоплено в крови! Пусть лучше я погибну, Чем дам погибнуть брату,— С отличной дрожью в голосе Сказал мой визави. А я ему на это: — Когда горело гетто, Когда горело гетто Четыре дня подряд, И было столько треска, И было столько света, Поляки говорили: «Клопы горят». Александр Аронов. 1991 год.

Позвольте рекомендоваться: Я петербургский либерал. Люблю в идейках завираться... Но — кто не врал? Но — кто не врал? Я красен, но и осторожен: Рад слово смелое прочесть, Но — тем, кто неблагонадежен... Имею честь! Имею честь! Пленяем остроумья ширью, Бывает, брякну что-нибудь... Но — чтобы рисковать Сибирью? Счастливый путь! Счастливый путь! Святой гуманности поборник, Я равноправья женщин жду. Но — если бьет курсистку дворник — Я обойду! Я обойду! Я зол, что нравы наши грубы: От произвола гибнет Русь! Но — треснет мне хожалый в зубы... Я оботрусь! Я оботрусь! На безобразия цензуры Негодовать я храбр и быстр. Но — на меня вдруг карикатуры? Карай, министр! Ссылай, министр! Я прогрессист, но без нахальства, Мне страшен каждый генерал: Лишь с дозволения начальства Я — петербургский либерал! Пророк пиров, при звоне кубков Глаголом жгу сердца людей... Вы лишь не требуйте поступков: Я без затей! Я без затей! Я не построю баррикады И цитадели не взорву: Я к Пасхе жду себе награды И к Рождеству, и к Рождеству! Приятен мне огонь протеста, Но — надо ж чем-нибудь и жить: Коль прогорит по земству место, Пойду в полицию служить. Конечно, горькая опека... Но учит нас разумный век: Не место красит человека, Но красит место человек! Плачу в гимназию за сына... По дому трачу денег тьму... Покорен долгу гражданина, Я приспособлюсь ко всему! Готов ходить во всяких бармах, Кто палку взял — тот мой капрал. Но — верьте: даже и в жандармах, Я — либерал! Я — либерал! А. Амфитеатров.1904 год, Рим. Отрывки из стихотворения «Герой нашего времени».

Судьба одних была страшна, Судьба других была блестяща, И осеняла всех одна России сказочная чаша. И вот лежит на пышном пьедестале Меж красных звезд, в сияющем гробу, «Великий из великих» — Оська Сталин, Всех цезарей превозойдя судьбу. И перед ним в почетном карауле, Стоят народа меньшие «отцы», Те, что страну в бараний рог согнули, — Ещё вожди, но тоже мертвецы. Какие отвратительные рожи, Кривые рты, нескладные тела: Вот Молотов. Вот Берия, похожий На вурдалака, ждущего кола. В безмолвии у Сталинского праха Они дрожат. Они дрожат от страха, Угрюмо морщат некрещеный лоб, И перед ними высится, как плаха, Проклятого «вождя» — проклятый гроб. Георгий Иванов. 1953 год.

Человек не царь природы, А дитя своей среды. Вот идет дитя на рынок, Видит сочные плоды, Видит овощи земные, Изобилье, благодать... Чтобы просто человеку, Поглядев, пощекотать Вкус и чувство обонянья, Взор порадовать живой, И купить чего там надо, И пойти себе домой? Нет, так он, извольте видеть, Выше этого всего. У него не просто зренье, — Точки зренья у него! И на овощи земные, И на сочные плоды Он глядит, как на продукты Политической среды. И выходит, что редиска, Что ты там ни говори, Несомненно монархистка, Ибо белая внутри. Репа очень либеральна, Несмотря на вялый цвет. Сельдерей есть явно Высший Монархический Совет. Лук — плебейское растенье, Ест глаза и жжет язык, Словом, точное сравненье: — Настоящий большевик. Овощ самый евразийский — Это тухлый шампиньон, И сомнительный по вкусу, И гнилой со всех сторон. Помидор — непримиренец, Якобинец, радикал. А поганка — возвращенец, Наступил и растоптал! Артишок продукт фашизма — Заграничен и кудряв, Вряд ли можно артишоком Ублажать российский нрав... Что касается укропа, Беспартиец, не взыщи! И для запаха кладется Всеми партиями в щи. Если ж просто эмигранта Вам угодно, наконец, То, конечно, эмигранта Представляет огурец. На случайных огородах Восемь лет уже подряд Он растет, а тверд и зелен, Словно восемь лет назад... И, купив его для скудной, Незатейливой еды, Возвращается обратно Человек, дитя среды. Дон Аминадо. 1927 год.

Хорошо, черт возьми, быть Карнеджи, Жить в каком-нибудь, этак, коттедже И торжественно, с видом Сенеки, До обеда подписывать чеки! На обед: суп куриный с бифштексом, После — чай (разумеется, с кексом), В крайнем случае, можно и с тортом, И вообще наслаждаться комфортом. Чтобы всякие там негритосы Набивали тебе папиросы, А особые Джемсы и Куки Ежедневно бы чистили брюки! Чтобы некая мистрис прилежно Разливала бы кофе и нежно Начинала глазами лукавить, Потому что иначе нельзя ведь! Чтоб в буфете всегда было пиво, Чтоб, его попивая лениво, Позвонить Вандербильду: — «Allo, мол, Взял ли приз ваш караковый "Ромул"?». В пять часов на своем «файф-о-клоке» Спорить с Гульдом о Ближнем Востоке И, на тресты обрушившись рьяно, Взять за лацкан Пьерпонта Моргана. А затем в настроенье веселом Прокатиться по всем мюзик-холлам И в компании с лучшими денди Исключительно пить «шерри-бренди». Если же денег случайно не хватит (Ну... Китай, что ли, в срок не уплатит...), То вздыхать не придется тревожно: Призанять у Рокфеллера можно! Хорошо, черт возьми, быть Карнеджи, Жить в каком-нибудь, этак, коттедже И, не сдав даже римского права, Наслаждаться и влево, и вправо! Николай Агнивцев. 1921 год.

Я засыпаю на закате и просыпаюсь па заре. Под небесами в хвойной хате хлопочут птицы на горе. Идет кабан на кабана, ковыль дымится на ветру. И отступает тишина за перевалы поутру. Как порванные небеса, лежат озера синие. Люблю леса осенние! И с поводка спускаю пса. И он ползет по бережку. Потом прыжок — и он в пруду. Он тянет утку, на ходу выплевывая перышки. Я жду его под ивами, как на земле ничьей. С глухими переливами течет ручей. Я достаю два кремешка и высекаю искру. Снимаю сумку с ремешка и вынимаю миску. Готовлю ужин на двоих. Горит костер у ног моих, вокруг трава в золе. И я среди ветров степных, среди собратьев кочевых — как равный на земле. С.П. Гудзенко. 1946 год.

Вечерний, сизокрылый, Благословенный свет! Я словно из могилы Смотрю тебе вослед. Благодарю за каждый Глоток воды живой, В часы последней жажды Подаренный тобой, За каждое движенье Твоих прохладных рук, За то, что утешенья Не нахожу вокруг, За то, что ты надежды Уводишь, уходя, И ткань твоей одежды Из ветра и дождя. А.А. Тарковский. 1958 год.