Шхуна Ганжа

хочется пожалеть культурологов, т.е. нас. Где бы мы ни оказались, у нас не работает техника, пропадает звук, изображение, качество трансляции. Многие из нас историки, философы и филологи, но скрывают это ради любви к изучению культуры. Изучающим культуру никто не рад, их в лучшем случае терпят и считают за неудачников или женщин, что в последнем случае правда. Большинство из нас никогда не были в Большом театре, Дворце съездов, Оружейной палате и аквапарке Лужников. Нас не приглашают на балы, награждения и высокостатусные мероприятия. У нас нет льгот при посещении музеев, как у искусствоведов, но нет и наплевательской атараксии по отношению к искусству, как у философов. На раскопки нас не берут, а в архивах смотрет осуждающе, т.е. мы не историки в душе. Критическая теория и Cultural Studies вызывает у окружающих панику, а словами Адорно, Кракауэр и Фуко пугают детей. Экскурсоводами мы тоже быть не можем, потому что нам скучно. В путешествиях мы смущаем туристов и мешаем им наслаждаться видами и достопримечательностями. На семейных торжествах родственники вынуждены врать гостям, что у нас болит голова, поскольку мы становимся включенными наблюдателями, что тут же отражается на нашем лице. При выражении "традиционные ценности" мы замираем, как мышь, упавшая в ванную, чтобы никто не подумал, что мы этот момент думаем. Качеству наших работ завидуют, но эпистемических интервенций нам не прощают. Культурологов не берут обратно в философы, историки и филологи, боясь, что закаленные страданиями, они будут всех смущать своим междисциплинарным задором и энергией. И только бедная культура иногда смахивает слезу с наших щек, шепча нам слова благодарности в форме категорических императивов и марксовых положений

⚡информирование о доступности информации об ее отключении будет производиться с помощью подключений к радиоточкам при условии наличия розеточного устройства с помощью электрического шнура и соответствующей вилки

⚡отсутствие информации - залог ее безопасности

⚡слова о том, что ноябрь является самым темным и промозглым месяцем, не соответствуют действительности, - заявил апрель

⚡глобальное потепление - не единственный фактор отсутствия признаков зимы: для нее нужна и добрая воля всех месяцев

⚡нет никаких препятствий к приходу зимы, но многое зависит от того, на чьей стороне окажется весна и лето, - заявила осень

⚡ноябрь выразил готовность к переговорам с декабрем по поводу первых заморозков, которые, возможно, со временем могут привести к установлению снежного покрова на территориях , антропоценностно и палеолитически готовых к зиме

я уже написала и сохранила строчку "получается, такой я несносный человек, раз мне не нравится никакой театр", но строчка мне в результате не понадобилась, поэтому я просто привожу в пример как пример самонадеянного и преждевременного вывода. Да, я смотрела пьесу Брехта и внутренне была готова, что из антивоенной ее зачем-нибудь или случайно превратят в военную, но показали всё-таки антивоенную. Специально для этого ничего не делали, - сама окружающая жизнь, как выяснилась, уже разыграла эту пьесу, поэтому повторяя привычные слова, оставалось удивляться, что им почти сто лет, а мы все еще на них говорим. Публика в зале была особой, именно из этого театра, и антропологически она была публикой будущего, хотя и прошлого тоже. Это, прямо скажем, была либеральная публика. Ее легко вычислить по тому, что залах и фойе много настоящих пар и приятелей, а не фальшивых промискуитетных объединений и змеюк-подруг в торжественно-развязном и отполированно-ухоженном состоянии. Нет, либеральная публика не такова: она сосредоточена, но демократически проста и по-детски рассеяна, она носит смешные штаны, носки, кисточки, торбы, она лохмата, о чем-то думает и ужасно смешлива. Поскольку я сидела на последнем ряду, я заметила и другую особенность: переговоры и обмен репликами ведется ушами, т.е. люди буквально вслушиваются, а не вглядываются друг в друга, подставляя друг другу уши, а не взгляды. Эта особенность заставила меня задуматься, тем более что и актерский состав демонстрировал чудеса владения голосом. Анна Фирлинг сначала говорила как бы осипшим южным голосом Ирины Аллегровой, а в конце перешла на интонацию городских сумасшедших - но не абстрактных, а женских и живущих в этих же дорогих районах, где и располагался театр. Эти страшные фурии демонстрируют высшую степень голосового разложения - их голос кривляется, обвиняет, попрошайничает, выкручивается, липнет и врёт, и это было передано с виртуозностью и совершеннейшим, т.е. московским, безумием. И это и было тем самым остранением, которое требовалось, но способов остранения на русском и исходя из материи нынешней жизни так мало, что угадать такое было почти невозможно, а вот же, кому-то легко удалось поэтому сегодня я не Гринч, а временно театральный поклонник

человек, как нам верно и наглядно демонстрирует фейсбук, либо сидит в кромешной темноте у нас тут, либо гуляет на ярком солнце у них там, причем часть людей либо двигается к солнцу, позабыв обо всем на свете, либо возвращается назад, успокаивая себя, что попривыкнется и обойдется. О, мне знакомо это чувство, и другое чувство тоже знакомо. Неведомая сила, упрямая вера и память о данном когда-то слове заставлять себя покидать наши темные терпеливые места, пытается вытолкнуть тебя туда, к солнечному рассветному и закатному свету, сажает на первый трамвай, заставляет проехать в метро на другой конец Москвы, тащит тебя, сопротивляющегося и ни во что не верящего бог знает куда и бог знает зачем, и вот: стоит только взлететь самолету, как воздух проясняется, небо очищается, появляются запахи и настоящие звуки, ближние и дальние, а не мутные и монотонные, вокруг оказываются люди, и каждый рад с тобой дружить сколько тебе влезет, тратить на тебя время, сколько только пожелаешь, тебе будут улыбаться и тебя будут смешить пока не убедятся, что повеселел, везде будет много места и пространства, много толкотни и оживляющего гула голосов, много неприкрытого страдания и беспримерной стойкости, везде будут настоящие деревья, трава и цветы, и улицы, и площади, и витрины и дома. Разве можно из этого мира возвращаться домой? Нет, так спрашивать не стоит: твое время истекло. Я никогда не покину тебя, о моя чужая земля, я тебя узнал, я всегда хотел тут остаться, останься же, - шепчу себе я. Но невинная душа еще не верит, что ее увезут, еще слоняется беспечно по аэропорту, рот сам собой улыбается до ушей и готов смеяться над той, далекой и своей жизнью, где всех присыпали каким-то серым порошком. Подумаешь, что исчезло солнце, ну и что, что лица стюардесс стали отстраненно-кукольными, а голоса объявлений - уставшими и бесчувственными. Люди устали, да, - ну и что? Зато есть я, я буду всех смешить, пока они не засмеются, и болтать с ними, сколько они пожелают, я дам всем надежду, я не боюсь темноты и холода. Но где я? Где люди? Кто это вокруг? Почему в глаза везде бьет искусственный свет? Зачем все обито велюровыми тканями? Почему мне никто не рад и делают вид, что я тень и невидимка? Нет, мне это кажется, это только кажется, скоро буду дома, вот я оглушена, вот нет больше голосов, вот я ослеплена, больше нет настоящих деревьев, вот мой тишайший подъезд с минусовой звучностью, вот притаившиеся жители за дверями, - кофе, кофе, дайте кофе, умоляю, мне только кофе

раз об этом некому сказать, то придется мне заявить, что все общественные туалетные комнаты на свете делятся на гаджетофильские и гаджетофобские. За гаджетофильскими туалетами ничего не стоит, кроме традиционного общества, трепетно относящегося ко всяким мелким запросам и удобствам заполняющего его населения. В гаджетофобских туалетах Вы не найдете ни единого клочка поверхности невыпуклого типа - все горизонтальные поверхности, за исключением образующих дыры и воронки, в той или иной степени куполообразны и положить на них телефон не получится, и за этим стоит идеология. Сформулировать ее не так уж просто, но в глаза бросается тот факт, что ремонтом и покупкой сантехнического оборудования в наших гаджетофобских краях занимаются мужчины и они же носят всякие штаны с карманами, между тем как женщины носят шифоновые в розах и шанелевские без рисунка платья, и карманов в них нет. Но идеология не дремлет и предписывает женщинам носить сумочки, чтобы сделать женщин менее мобильными, более степенными, чтобы они не могли в любой момент бежать сломя голову или куда глаза глядят. Я же, как борец с идеологиями, сумочки не люблю. Устанавливая на одну из выгнутых поверхностей бумагодержателя свой телефончик, я вспоминаю гаджетофильские края Пиренейский стран, где в подобного рода местах есть хотя бы одна, но внушительная горизонтальная поверхность, на которую можно одновременно водрузить авоську, переноску, баул и даже ноутбук. Пиренейские края, а, возможно, и многие другие, отличаются тем, что если назревает какое-то неудобство, оно вызывает живое обсуждение, именуемое в наших гаджетофобских краях "суетой", и " а я-то тут причем" правда, яму, тщательно вырытую под нашими окнами, сегодня окончательно закопали и запрессовали асфальтом, поэтому грех нам жаловаться и давайте веселиться и кого-нибудь прославлять

глядя на французских и американских актеров, я думала про наших бедных актеров. Чтобы быть актером, требуются не сколько особые качества, сколько особая среда и особые обстоятельства. Если эту особую среду изменить, а обстоятельства сделать другими, бедный актер не сможет даже толком закурить в кадре, - не говоря уж об изображении флирта, коллективной работы, автономного существования, дружбы, любви и акта или процесса принятия решений. Если актера напугать или поместить среди испуганных людей, он мгновенно обретет маску и станет пригодным только для древнегреческого или индийского театра. Именно поэтому я так боюсь отечественных курящих в кадре актеров. Бедный испуганный актер обрушит на эту сигарету весь свой экзистенциальный невыстраданный пыл, он немедленно предстанет страшным циником, продавшим душу дьяволу. Бедные напуганные актеры так отважны и несгибаемы в своем актерском служении, что заводят многочисленных детей, рушат свои и чужие судьбы, появляются на публике с аутентичными кругами под глазами, пытаются балансировать между пьянством и биохакингом, становятся страшными чудаками и харизматиками. Но не чудаки, ни харизматики не могут даже у условиях легкого и непризнаваемого страха держать себя в руках в кадре. Ибо напуганный не может мыслить, голова его мгновенно опустошается при припоминании чувственных планов, лицо его передает страдание. Страдающий, напуганный и опустошенный, бедный актер начинает страдальчески и опустошенно смотреть нам прямо в душу, как бы умоляя отвернуться или выйти из зала, что мы с удовольствием и делаем

https://youtu.be/i8FOqxh6jUw?si=zwJ_UKrx7jugO17B

линклейтеровскую "Новую волну" на ГЭСе смотрела публика, уже отрекшаяся от ценностей западного мира. Мы смеялись над остроумными диалогами, впившись глазами в экран смотрели на жизнь незнакомых нам людей в исполнении незнакомых нам актеров, нас не восхищала прекрасная режиссура, нам было плевать на Новую французскую волну. Годар, Мельвиль, Варга, Шаброль и Трюффо больше не трогали наши сердца, поющие теперь вечную бамбуковую песнь, нарисованную тонкой кисточкой на рисовой бумаге. Нам хотелось домой, к своей рисовой бумаге, к простым дальневосточным традиционным ценностям. Мы так изменились за последние годы, мы много поняли. Мы хотели есть рисовую бумагу, исписанную бамбуковыми палочками, обмакнутыми в соус чили. Мы чувствовали, что воля и неволя - это одно и то же, что между ними нет ни малейшей разницы. Мы с отвращением смотрели на еду в кадре: это были маленькие кусочки сыра, ломтики свежего хлеба и вино. Это пьянящая концентрированная еда с тонким вкусом, простая, впитавшая в себя ароматы улиц и трав и развернутая к нам своими текстурными срезами. Это была чужая еда. Наша еда скромна, перемолота в массу и покрытая слоем или несколькими слоями разных съедобных субстанций. Все герои фильма непрерывно курят, а ведь курению бой. Мы не курим, курение укорачивает жизнь. Курение заставляет узревать истину, которой нет. Истины нет, но есть цель. Нашей целью было пойти домой, к семье или ее ожиданию, но мы никуда не шли, фильм приковывал нас. Он пытался нас смешить и некоторые смеялись. Но ничего смешного не было, режиссер всё выдумал, подсунул нам, чтобы напомнить о нашей далекой прародине. Мы отреклись от своей западной прародины, мы были серьезны и бесстрастны. Годар в кадре гонялся за реальностью. Реальность смешна и глупа, для нас она не имеет никакого значения. Мы стоим обеими ногами на земле и уверены только в том, что исходит из проверенных источников. Фантазии и мечты нам чужды, фантазировать можно только специальным людям. В конце фильма мы аплодировали, и этот звук сводил нас самих с ума. Зачем мы это делали, зачем? Наши руки не слушались нас, они издавали хлопающие звуки. Слезы текли по нашим щекам, Годар не сдался, а сделал то, во что никто не верил. Глупый Годар, преданная нами западная культура, наше бесчувствие, неоткрывающиеся тугие двери выхода, слепящий свет огромных пространств, нам направо, к метро, нам прямо, тоже к метро, нам налево в автобус и тоже потом в метро

⚡Всего изъято 20 электрогитар (имеются следы царапин и повреждения лакового слоя), четыре ударных установки, два укулеле, одно из которых с порванными струнами (в протоколе зафиксировано, что само нанесло себе повреждения), два баяна (порваны по неизвестным причинам), распечатки песен "Не надо", "Ну зачем", "Отойдите", "Я пою", одноразовая палочка для размешивания горячих напитков и чоко-пай малиновый десерт одна штука

⚡"Вероятно, у людей есть свои причины, свои поводы, они понимают, что делают. Будем исходить из этого"

⚡"А что, платья нынче не в моде? А что тогда? Вот это? А к чему вообще тогда жениться? Вы только не подумайте, что мы не понимаем всего момента, мы понимаем его прекрасно"

⚡Помимо свадеб у нас есть и другие вопросы, не будем же мы их решать прямо на свадьбе"

⚡"Свадьба есть свадьба, она должна быть, но она не должна напоминать день рождения или какие-то иные праздники"

(document without text)