Рыба Лоцман

18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЮЗЕФОВИЧ ГАЛИНОЙ ЛЕОНИДОВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЮЗЕФОВИЧ ГАЛИНЫ ЛЕОНИДОВНЫ Как-то так получается, что мы с Александром Бауновым встречаемся, чтобы поговорить о книжном рынке в России, примерно раз в год. И каждый следующий разговор мрачнее предыдущего. Тона, как говорится, все багровее и багровее, и нынешняя встреча вышла совсем уж сверхсметно безрадостной. И это ведь на момент записи ваш спикер еще не знал, что к моменту выхода беседы на экране будет не один иноагент, а два. Ну, а чему радоваться - тиражи снижаются, ассортимент сокращается, магазины закрываются - за подробностями добро пожаловать на Ютуб.

Ну, что ж - начнем, перекрестясь. 18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЮЗЕФОВИЧ ГАЛИНОЙ ЛЕОНИДОВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЮЗЕФОВИЧ ГАЛИНЫ ЛЕОНИДОВНЫ Мой дорогой друг Александр Баунов встретил новость о своем включении в реестр иноагентов в церкви, во время Рождественской службы. Моей любимой подруге Александре Архиповой весть о ее глорификации принесла я, причем рыдала в телефон так безудержно, что Саше же пришлось меня утешать. Меня мой новый статус настиг на выходе из чудесного прохладного озера: разъяренный голос далекого московского друга и его длинный матерный монолог, начавшийся со слов "да они все вообще...", ввел меня в курс дела сразу, без предисловий. Ну, что вам сказать - я, в целом, понимала, что этот черный ворон вьется где-то неподалеку. Но, конечно, были, были надежды дожить до оттепели, не увенчав чела этим сомнительной ценности венком. Теперь надежд нет, и от этого в каком-то смысле даже легче: невидима и свободна. Или, вернее, наоборот, избыточно, окончательно видима - можно больше не прятаться. Что присвоение мне статуса иноагента значит для моей профессиональной будущности, расскажу вам в ближайшие дни, когда мы все обсудим с моими нынешними и, даст бог, будущими работодателями. Боюсь - точнее, знаю - что потери неизбежны и тягостны, многим любимым мною проектам конец. Но не всем, слава богу: "Закладка", например, продолжит выходить по расписанию. Теперь о важном. Дорогие издатели и, шире, коллеги по книжной отрасли, вопрос к вам. Я в целом не планирую прекращать писать и рассказывать о книгах - в том числе, о книгах, выходящих сегодня в России. Но, возможно, в свете последних событий вы захотите как-то пересмотреть наши с вами рабочие отношения - если что, пишите, пожалуйста, контакты у вас есть, что-нибудь вместе придумаем. Мы с вами столько лет прожили в любви и согласии, что меньше всего я бы хотела хоть как-то вам сейчас навредить. Ну, и в заключение о радостном. Быть включенным в реестр иноагентов очень плохо по тысяче разных причин - практических и эмоциональных (поэтому, пожалуйста, десять раз подумайте прежде, чем написать или сказать что-то вроде "поздравляю, круто, наконец-то"). Но есть и приятное. Вчера весь вечер я чувствовала себя Томом Сойером, который, как мы помним, имел редко выпадающий людям шанс посетить собственные похороны. Количество благодарности, любви и поддержки, выраженных мне вчера приватно и публично, коллегами, друзьями, читателями и даже идейными противниками и недоброжелателями, существенно превзошло все, на что я смела надеяться в жизни. Ей-богу, даже в день рождения мне не было так тепло и надежно. Спасибо вам - всем и каждому. С вами переживать гражданскую смерть не так страшно, как я опасалась. Но также хочу напомнить - теперь уже, так сказать, с той стороны незримой черты, делящей людей на агнцов и козлищ, - закон об иноагентах позорит нашу страну даже на фоне множества других ее позорных и преступных законов (уж не говоря о позорных и преступных действиях) последних лет. Его не должно быть - и, верю, его не будет, рано или поздно. Давайте загадаем, чтобы пораньше.

Думаю, что подбирали по цвету, но все равно красиво, конечно. Банкиры против капитализма, чего в жизни не бывает.

Поговорили с медиа "Ветер" об актуальном состоянии книжного рынка. Рассказала о том, почему термин "z-литература" кажется мне некорректным, о том, почему граница между цензурным и экономическим давлением на книжную отрасль иллюзорна, и о том, чего на самом деле хочет от литературы обычный житель нашей родины.

Я, как обычно, не утерпела и прослушала новую книгу (кстати, первый настоящий роман) Ивана Белова из цикла "Заступа" не дожидаясь ее выхода на "Яндекс.Книгах". Но если вы, в отличие от меня, проявляете в таких вопросах рачительность и разумную бережливость, то имейте в виду: во-первых, "Грядущая тьма" уже доступна к прочтению и прослушиванию. Во-вторых, она радикально мрачнее и безнадежнее всех предыдущих книг о приключениях Руха Бучилы (возможно, даже вместе взятых). И, наконец, в-третьих, роман - огонь огненный (хаха, это, если кто не догадался, искромётный спойлер). Вот и коллеге Владимирскому, насколько я могу судить, понравилось.

Выходные закончились, но лето продолжается, поэтому на канале Екатерины Михайловны очередной выпуск познавательно-утешительной передачи "Закладка" о самой летней книге моего советского детства - трилогии Джеральда Даррелла о жизни его семьи на острове Корфу на излёте "длинного уикэнда" между мировыми войнами. На этот раз микрофон бессовестно захватила я, потому что когда речь идёт о Дарреллах и грекоязычных островах унять меня невозможно. В общем, если вам давно хотелось узнать, как адмирал Ушаков и Иоаннис Каподистрия соотносятся с пурпурно-алой черешней, подобной каплям крови убитого над островом дракона, и скорпионами, словно отлитым из шоколада, а также чем Лоренс Даррелл отличается от Джеральда, тогда мы идём к вам.

" - А как ты думаешь, Александрыч, будут у нас герои после этой войны? Бестужев вспомнил пришедшую какую-то мысль: война без героев. И, уклоняясь от ответа, спросил: - А сам-то как думаешь? - Я думаю - не будет. Герои это когда за правое дело, вот как в двенадцатом году, когда мой отец с Платовым ходил. Тогда их много было. А здесь что ж, одно разоренье. Удальцов и сейчас много. Хоть ты вот меня возьми, чего уж... А героями нам не бывать". Евгений Милованов. На Кавказской линии. 1973 г.

В новости о создании в стенах Ленинской библиотеки особого отдела для хранения "сомнительных" книг (не запрещенных, не внесённых в реестр "экстремистских материалов", а именно "сомнительных") меня беспокоит не сам этот факт - такого рода движения происходят в библиотеках не первый день и даже, увы, не первый год -, а выбранное руководством название для этого нового фонда - Спецхран. Читатели помоложе, вероятно, не помнят одноименный и довольно монструозный советский феномен, повсеместно ненавидимый исследователями да и просто читателями, поскольку именно он лишал их доступа к нужным или желанным книгам. Я и сама те времена не застала, но зато хорошо помню взволнованное ликование, когда стены советского Спецхрана, наконец, рухнули, и заточенные в нем книги вышли на свободу. И вот сейчас это безобразие возвращается, причем под собственным именем. Есть мнение, что чего стесняться - уж если вы опять вводите ненавистную и не нужную подавляющему большинству граждан библиотечную цензуру, то не прячьтесь за "новоязными" перифрастическими оборотами. Возрождаете Спецхран - так и скажите, прямо и без обиняков. Я эту точку зрения не разделяю. Слова имеют власть, и некоторым словам лучше бы никогда не возвращаться в обиход. "Запретную секцию", как в "Гарри Поттере", или "Предел Африки", как в "Имени розы", можно аккуратно спустить на тормозах, "забыть" об их существовании. Вещи с не устоявшимися, зыбкыми именами не субъектны и не будут сопротивляться незаметному упразднению. Спецхран - зло не фантомное, само не вполне уверенное в собственном существовании, а облеченный плотью и вполне реальный гневный призрак из преисподней, вызванный к жизни заклинаниями чернокнижника. И его придётся опять побеждать, рушить, уничтожать. Загонять в забвение, где ему и место. Переминуем ФСБ в КГБ или, хуже того, в НКВД - и всё, пиши пропало. Неслучайно носящаяся в воздухе идея переименования Волгограда в Сталинград не вызывает безусловного энтузиазма даже у самых радикальных публичных ораторов. Некоторые призраки лучше не тревожить - потом хлопот с ними не оберешься. Демон Спецхрана - из их числа.

Большую - и, как сейчас становится окончательно понятно, лучшую - часть своей жизни я думала, что пытки - это ну, примерно про "Тиля Уленшпигеля" или "Молодую гвардию". Сегодня мы все знаем, что это не так, а если кто-то вдруг не знает или забыл, то всегда можно посмотреть великое видео Дмитрия Муратова о пытках в российских колониях. Если вас эта новая реальность не устраивает, то помогите, пожалуйста, Комитету против пыток, который занимается помощью жертвам этих самых пыток - юридической, психологической, медицинской. Сегодня, 26 июня, - день помощи тем, кто столкнулся с пытками, а значит, самое время перевести Комитету любую сумму с числом 26. Впрочем, боюсь, и завтра поздно не будет, и послезавтра тоже. Нынче такое время, что нужно проговаривать: Комитет против пыток работает в России легально, внесен в реестр социально ориентированных НКО, принимает платежи только с российских карт, а со всей документацией можно ознакомиться на сайте проекта.

С чувством глубочайшей тоски и неловкости читаю репортаж с суда над сотрудниками покойного издательства "Popcorn Books", обвиняемыми в распространении ЛГБТ-пропаганды. Выступает Павел Иванов, бывший директор издательства по продажам, давший показания на своих коллег. В общем, ох, лучше бы это заседание было закрытым - есть вещи, которых никому, никогда не стоит видеть. Вспоминаю пассаж из замечательной (и неоднократно уже мною цитировавшейся) книги Бориса Кагановича "Исследования по историографии". Говоря о так называемом "деле историков" (оно же "академическое дело") 1930-1931 годов, автор с тихой страстью напоминает своим читателям о следующем: "Разумеется, пользуясь материалами следственного дела, нельзя ни на минуту упускать из виду характер этого 'источника'. Все дело было полностью сфабриковано, признания обвиняемых добывались путем угроз, шантажа и давления, разумеется, не отраженных в протоколе допросов. Прямые физические пытки, насколько известно, не применялись, но использовались различные формы давления (...). Извлекались различные факты из далекого прошлого, которые, по мнению следствия, могли скомпрометировать и шантажировать обвиняемых (...) Все обвиняемые оговаривали себя и друг друга. Протоколы допросов составлены довольно коварно: по большей части в форме повествования от первого лица (часто собственноручного). Вопросы следователей часто не фиксировались, и лишь из подписи следователя в конце видно, что это допрос, а не свободный рассказ. Протоколы фиксируют признания обвиняемых, но не фиксируют отказов от показаний. (...) Несомненно, что сохранившиеся в деле протоколы неоднократно переписывались, редактировались и подчищались. Мы не знаем, что на самом деле происходило в тюрьме. Материалы следствия по "академическому делу" являются источником в большей мере для изучения преступной репрессивной политики сталинского руководства, чем для характеристики обвиняемых. Поэтому мы считаем неуместным и недопустимым разбирать на основании этих материалов поведение отдельных обвиняемых и выносить моральные приговоры. В делах такого рода всегда виноваты палачи, а не жертвы - это, как нам кажется, должно быть аксиомой для всякого обращающегося к этим материалам". Я надеюсь, мы доживем до того дня, когда судить будут тех, кто сегодня устраивает это позорное судилище, и тех, кто сделал этот цирк возможным.

У меня есть несколько любимых слов в новогреческом языке - одно из них καλαμαράς (kalamaras, мужской род, с ударением на последнем слоге) и производный от него глагол καλαμαρίζω (kalamarizo). Если вам здесь чудится сходство с кальмаром, то вы не одиноки (об этом ниже), но вообще-то кальмары замешаны в эту историю лишь по касательной, да и собственно "кальмар" по-гречески будет καλαμάρι (kalamari, в среднем роде и с ударением на предпоследний слог). На самом деле исторически каламарасом называли пенал, в котором писцы хранили свои принадлежности - то ли потому, что для письма использовались чернила каракатицы, то ли потому, что по форме пенал напоминал тушку кальмара. Со временем в результате метонимического переноса слово "каламарас" стало означать уже не пенал, но всего писца целиком - что-то вроде нашего "грамотей". А вот дальше начинается интересное - поскольку во времена османского владычества образованные люди, к числу которых относились писцы, происходили по большей части из материковой Греции, на греческих островах "каламарасами" стали называть всех выходцев из тех краев. То есть сегодня "каламарас" это, условно говоря, грек с материка, и неважно, хорошо он образован или не очень. Новогреческий язык, в отличие от "выглаженного" и унифицированного русского, очень разнообразен - существующие в нем диалекты порой даже не вполне взаимопонимаемы (тяжелый вздох человека, учащего греческий греческий, но живущего при этом на Кипре). И вот тут со словом "каламарас" происходит еще одна метаморфоза - оно начинает обозначать не просто (и даже не обязательно) человека с материка, а человека, говорящего на том, что принято называть κανονικά Ελληνικά - "нормативный греческий". А καλαμαρίζω - это, соответственно, говорить как на материке. При этом чаще всего глагол этот применяется не к тем, у кого нормативный вариант языка родной, а к тем, кто, будучи изначально носителем диалекта, предпочитает демонстрировать, что он прямиком из Афин. Последнее, впрочем, не обязательно - бывает по-всякому. Итого, подводя итоги, зафиксируем, что καλαμαράς сегодня - это тот, кто либо приехал с материка, либо просто отказывается от локальной языковой идентичности в пользу нормативной версии греческого. А καλαμαρίζω означает "говорить как на материке". А вот теперь самое забавное. Слова эти с точки зрения островитян совершенно нейтральные - ну, то есть в глаголе еще может изредка проскользнуть оттенок легкого неодобрения (дескать, чего ты выделываешься и косишь под столичную штучку), но базово ничего плохого ни καλαμαράς, ни καλαμαρίζω не означают. Выходцы же с материка нередко считают их обидными дразнилками, поскольку - как и мы с вами - слышат в них неприятное сравнение с кальмарами. Которые, как мы уже знаем, здесь вообще ни при делах и решительно ни в чем не виноваты - ни перед афинянами, ни перед жителями Крита, Самоса или Кипра.

А вот в Москве в те же самые выходные, кстати, особой жары не обещают (мои любимые летние +20, эх, как же я скучаю), зато тоже обещают интереснейшие разговоры об антропологии и фольклоре. В Переделкино (как же я скучаю - 2) великая Светлана Адоньева, директор Пропповского центра, расскажет о том, как и почему помогающие фольклорные практики - сюрприз-сюрприз - все глубже проникают в современную повседневность. А ее коллега Любовь Голубева поговорит о, вы не поверите, фольклорных техниках убаюкивания и о том, почему ритм имеет значение. В общем, если до Милана вам не добраться, то доберитесь в Переделкино на фестиваль "Макушка лета" - там тоже здорово.

Накрывшая Европу жара - очередное препятствие на пути русскоговорящего человека к просвещению (мало нам, как говорится, Минюста с Роскомнадзором). Но вот тут, мне кажется, нужно сделать над собой небольшое усилие, потому что в ближайшую субботу моя (не сомневаюсь, хорошо известная читателям этого блога) ближайшая подруга, известный антрополог Александра Архипова выступит с лекцией в Милане при деятельной поддержке научного руководителя "Страдариума", медиевиста Олега Воскобойникова. Вы, наверное, знаете Александру как исследователя военного новояза и прочих языковых практик, сформировавшихся прежде всего в российском властном дискурсе в последние годы. Однако на сей раз речь пойдет не о нем, а о великих антропологических открытиях, изменивших наши представление о нас самих и обществе, которое нас окружает. Ей-богу, вы и так не заскучаете (не помню ни одного случая, чтобы кто-то в окрестностях Саши заскучал), но для окончательного веселья и движа лекция будет интерактивной, то есть вы сможете принять в ней участие в качестве сразу и полевых исследователей, и информантов. Если вы боитесь упариться, то не бойтесь: я выступала в этом зале три недели назад, и там отличная вентиляция, а во дворике (в тени!) вам нальют ледяного просекко. В общем, если вы в Милане или в каких-то местах, куда относительно легко добраться, мне кажется, у вас есть план на викенд.

И к новостям наркопотребления в России - кажется, что это ИА "Панорама", но почему-то нет. Подозреваю, что Ленину наконец прилетело за опиум для народа. Ожидаем посмертного включения в реестр иноагентов, потому что пломбированный вагон сам себя не распломбирует.

С озадачившим меня саму наслаждением прочла для угадайте какой рубрики в угадайте каком медиа "Кружилиху" и "Евдокию" подзабытой, как мне кажется, нынче советской стюардессы писательницы Веры Пановой. Выбрала именно эти повести не только потому, что их с некоторой даже помпой недавно откопали переиздали, но и потому, что речь в них идет о родной моей Перми, о Мотовилихе , где я провела первые три года жизни (именно она выведена Пановой под именем Кружилихи), и о заводе, на котором большую часть своей профессиональной жизни проработал технологом мой дед. Милых сердцу примет не встретила, разве что топонимы - все же действие повестей разворачивается до, во время и сразу после Великой Отечественной, когда Мотовилиха-Кружилиха оставалась далеким рабочим поселком (в мои времена это был уже вполне приличный городской район, где жили наши близкие друзья и куда, например, моя мама ежедневно ездила на работу). Но, несмотря ни на что, радости получила море. Все герои Пановой - Очень Хорошие Люди, именно так, с большой буквы. Они милосердны, великодушны, трудолюбивы и работа - будь то конструирование новых станков, сборка снарядов, домоводство или живопись - у них в руках неизменно спорится. Они могут, конечно, ошибиться, но потом всегда-всегда раскаиваются и ошибок не повторяют. Они могут даже в сердцах повздорить с другими Очень Хорошими Людьми, но не сильно и исключительно по каким-то принципиальным вопросам (например, о том, что нужно ремонтировать в первую очередь - общежитие или дом культуры, или о реализме в живописи), а потом обязательно выходят на Серьезный Разговор и мирятся. Они не знают социальных и культурных барьеров - ленинградская интеллигентка без задней мысли помогает своим соседям-рабочим в коммуналке (и наоборот), а женщина-конструктор на субботнике грузит в вагоны ящики со снарядами наравне с юной заводской шпаной. Вообще, в мире Пановой все помогают всем, а если вдруг кому-то персональной помощи не хватило, обязательно подхватит профком, парторганизация, комитет комсомола - да просто весь коллектив, наконец. Герои живут в уютном муравейнике, где общежитие и теплая, безусловная взаимная поддержка всем в радость и никого не стесняет. Я вижу, что тесно, я помню, что прочно, как пела некогда одна великая певица - но не только прочно, еще светло, весело и с верой в счастливое будущее.- Впрочем, не нужно думать, что весь этот соцреалистический рай плоский и одномерный - Панова вообще-то хорошая писательница, поэтому герои у нее - это живые люди, не картонные типажи. И их любовь к родине, партии, друг другу, их готовность не щадить сил ради общего дела не выглядит грубой агиткой - в ней есть какая-то заразительная убедительность, какая-то высшая, не ограниченная зримой и осязаемой реальностью правда. Конечно, "Кружилиха" и "Евдокия" - это, по сути своей фэнтези. Это не настоящий, а небесный, миражный СССР, которого и не было никогда, и быть не могло, но так хотелось бы (и до сих пор иногда хочется), чтоб был. Это фантом, сотканный из мечты, любви, отчаяния и фантазии. Но как убежище от бурь, бушующих нынче над миром, работает просто идеально. Ну, или может быть, просто старение, здравствуй, мое старение - хочется забиться туда, где все надежно и навсегда (пока не кончится). В комнату с белым потолком, с правом на надежду.

Трудности понятны (вообще не понимаю, как писатели сегодня пишут что-то, кроме ромэнтази и ретро-детективов), но давайте фокусироваться на позитиве - у Светланы "Лес" Тюльбашевой выходит новая книга!

Когда я была маленькая, у моего папы были циклы историй, которые он рассказывал мне обычно во время длительных пеших перемещений из точки А в точку Б. Среди них, в частности, был цикл откровенно, как я теперь понимаю, пародийного свойства, навеянный культовыми объектами советской эпохи вроде "Тайны двух океанов" или "Судьбы резидента" (впрочем, влияние баллады "Вересковый мед" тоже не стоит недооценивать). В целом, о пародийности можно было догадаться по папиному голосу и интонации, но пятилетнюю меня содержание захватывало достаточно сильно, чтобы я не замечала иронии и бесконечно требовала продолжения. Сюжет цикла состоял в том, что супругов-ученых, главных в СССР кефироведов, работающих в Пермском НИИ кисломолочной продукции, похищает американская разведка. Цель врага в том, чтобы выведать у советских исследователей рецепт кефира - только этот чудодейственный напиток способен влить новые силы в дряхлеющее капиталистическое общество. А главное, американцы хотят во что бы то ни стало помешать внедрению в производство фруктового кефира, обладающего целительными свойствами такой силы, что если его начать выпускать на молокозаводах промышленно, то здоровье советских граждан укрепится до такой степени, что преимущества социалистического строя станут понятны уже, наконец, всему миру - особенно не присоединившимся странам (на которых в тот момент несколько болезненно зациклилась передача "Международная панорама"). Советская милиция и контрразведка бессильны, поэтому за поиск родителей берется их пятилетняя дочка Таня (очень похожая не девочку Галю из города Перми). Только она может выйти на след пропавших ученых и спасти героических кефироведов, стойко противящихся соблазнам западного иллюзорного изобилия, и вопреки всему хранящих свою святую тайну. Но и сама Таня в опасности - прямо перед похищением родители успели поведать дочери рецепт фруктового кефира, и теперь ей нужно не только спасти родителей, но и сохранить в памяти все технологические детали, настолько ценные, что их ни в коем случае нельзя предавать бумаге. Папе, признаюсь, довольно скоро надоело описывать приключения Тани и козни американских шпионов, но основой контур истории бережно хранится в моей памяти (что твой рецепт фруктового кефира). Пытливый читатель может спросить, почему это с утра в воскресенье я решила предаться сентиментальным воспоминаниям детства? Дело в том, что все предсказанное моим папой в далеком 1981 году, стало явью. Как всем известно, пути алгоритмов в социальных сетях неисповедимы, и вот в последние дни мой инстаграм буквально затопило кефиром. Все зарубежные кулинарные блогеры, на которых я подписана (а также и те, на которых я не подписана, но которые все равно прорываются в мою ленту), открывают для себя радости кефира - этого животворного и загадочного напитка from далекая Russia. Они льют его в выпечку, заправляют им холодные супы, добавляют в мюсли и семена чиа и бесконечно разглагольствуют о несравненном превосходстве кефира над йогуртом и иными кисломолочными продуктами. Более того, эти коварные шпионы кулинары, похоже, все-таки сумели раздобыть рецепт фруктового кефира, потому что самые дерзкие спешат смешать кефир с глубоко чуждыми нашим традиционным ценностям фруктовыми пюре (например, с манго или даже с пассифлорой). Словом, все, все сбылось. Но, с другой стороны, нынешняя кефирная волна, обрушившаяся на меня в инстаграме, всяко лучше предыдущей, агитировавшей как можно скорее своими руками строить бункер, способный выдержать ядерный взрыв. Пить кефир определенно лучше и полезней для здоровья, чем копать бункер. Впрочем, даже и в бункере хороший фруктовый кефир способен скрасить томительные часы ожидания то ли смерти, то ли чудесного спасения.

Через минуту буду здесь

Кстати, единственный персонаж в книгах о Гарри Поттере, носящий русскую фамилию, это один из самых инфернальных пожирателей смерти - Антонин Долохов. Похоже, Джоан Роулинг не разделяет среднестатистической очарованности Долоховым, присущей многим читателям - а вернее, читательницам. И, в сущности, правильно делает - нечего очаровываться такими токсичными типами (но как, как устоять).

В процессе (очередного) перечитывания "Героя нашего времени", чудесным образом почти совпавшего с (очередным, фрагментарным) перечитыванием "Войны и мира", с удивлением обнаружила удивительное сходство лермонтовского Григория Печорина с толстовским Федором Долоховым - красивым молодым офицером, наглым, сложным, бесстрашным, бесконечно скучающим и безотчетно ищущим исцеления от скуки в жестокости к окружающим. Более того, практически уверена, что сходство это не случайно. Все помнят, что Печорин умирает по дороге из Персии. А вот что в Персии на каком-то этапе своей полной взлетов и падений карьеры служит и Долохов - деталь, совершенно не обязательная с точки зрения развития сюжета и персонажа, - я как-то подзабыла. Полагаю, что отправляя своего героя - очевидным образом отрицательного, но при этом необычайно притягательного и яркого (кто в юные годы не был влюблен в Долохова, кто не порицал отвергнувшую его Соню) - служить не куда-нибудь, а именно в Персию, Лев Николаевич не просто вносит в биографию героя уместную ноту романтического экзотизма, но и шлет весточку уже двадцать пять лет как покойному Михаилу Юрьевичу. Учитывая же, что у Лермонтова Персия всплывает как оммаж пушкинскому "Путешествию в Арзрум", а то, в свою очередь, отвешивает поклон убитому в Тегеране Грибоедову, каковой Грибоедов, в свою очередь, приобретает отчетливо печоринские (а то так и долоховские) черты в "Смерти Вазир-Мухтара" Тынянова, эта перекличка русских писателей становится особенно протяженной и завораживающей. Говоря об отзвуках Печорина в позднейшей русской литературе обычно вспоминают Ставрогина, и это, конечно, совершенно справедливо. Но вот же и еще один его наследник и преемник - пожалуй, даже более узнаваемый и приметный.