Рыба Лоцман

В процессе (очередного) перечитывания "Героя нашего времени", чудесным образом почти совпавшего с (очередным, фрагментарным) перечитыванием "Войны и мира", с удивлением обнаружила удивительное сходство лермонтовского Григория Печорина с толстовским Федором Долоховым - красивым молодым офицером, наглым, сложным, бесстрашным, бесконечно скучающим и безотчетно ищущим исцеления от скуки в жестокости к окружающим. Более того, практически уверена, что сходство это не случайно. Все помнят, что Печорин умирает по дороге из Персии. А вот что в Персии на каком-то этапе своей полной взлетов и падений карьеры служит и Долохов - деталь, совершенно не обязательная с точки зрения развития сюжета и персонажа, - я как-то подзабыла. Полагаю, что отправляя своего героя - очевидным образом отрицательного, но при этом необычайно притягательного и яркого (кто в юные годы не был влюблен в Долохова, кто не порицал отвергнувшую его Соню) - служить не куда-нибудь, а именно в Персию, Лев Николаевич не просто вносит в биографию героя уместную ноту романтического экзотизма, но и шлет весточку уже двадцать пять лет как покойному Михаилу Юрьевичу. Учитывая же, что у Лермонтова Персия всплывает как оммаж пушкинскому "Путешествию в Арзрум", а то, в свою очередь, отвешивает поклон убитому в Тегеране Грибоедову, каковой Грибоедов, в свою очередь, приобретает отчетливо печоринские (а то так и долоховские) черты в "Смерти Вазир-Мухтара" Тынянова, эта перекличка русских писателей становится особенно протяженной и завораживающей. Говоря об отзвуках Печорина в позднейшей русской литературе обычно вспоминают Ставрогина, и это, конечно, совершенно справедливо. Но вот же и еще один его наследник и преемник - пожалуй, даже более узнаваемый и приметный.