Пришвин

Никогда не видал такой серой осени: время как будто навсегда остановилось и не продолжается. Лес – черные стволы, и между ними не на ветках, а прямо в воздухе, как неподвижные желтые птицы, отдельные листья. Только на рябине осталась единственная веточка с ее рябиновыми сложенными лесенкой лепестками. Молодой клен весь уцелел, я тронул его, и он весь сразу опал к моим ногам. 24 октября 1952

Дантов ад, я думаю сейчас, явился поэту, еще не потерявшему страха перед концом жизни: ему страшно – вот и ад; но если до конца доживешь, то не страшно и нечего бояться: спокойно становится и хорошо. 23 октября 1952

Удачное наступление немцев на Ростов мало-помалу плесневеет, как все их удачные наступления. 22 октября 1942

Открыл занавеску, загасил лампу. В бору еще остался, как весной, пятнами снег и основания деревьев окутаны белеющим паром. Невозможно бы узнать, весна это или осень, если бы не память и особое чувство осенней принижающей безнадежности вместо весенней подымающей бодрости. Мы теряемся, как стволы деревьев в тумане, перед грядущим, возможно, ужасным и унизительным. Особенно всем жутко вспомнить, что в программе фашистов будто бы есть цель уничтожения славян... Пусть, пусть! Только бы поскорее открылась завеса, скрывающая от нас правду той стороны. И вот мне чудится, что как бы ни был немец велик своими победами, меня лично и вообще личного русского ему никогда не победить. Пройдет немного десятилетий тесного соприкосновения русских с немцами, и скрытно умный стерегущий глаз русского человека, устремленный на немца, заискрится внутренним смехом. 21 октября 1941

Цыгане. За ветром от железнодор. насыпи, в овраге, но не у самой речки семья цыган повесила на палку брезент и жила себе, как ни в чем не бывало. Мать в цветистой одежде цыганской крадущейся походкой красовалась возле чумазых детей, а цыган на далекий слух звенел молотком по железу: вероятно, переделывал украденную подкову, чтобы не узнали. Рабочие-великаны ворочали шпалами. Их лица были прямо с обложки «Красной Нивы», и таким жалким вспоминался русский интеллигент в пенсне. Сочувствие красоты моей было на стороне рабочего, и вдруг предстало мне, какое великое у нас дело, ведь действительно вот новый человек идет и действительно какая-то гадливость является, когда представляешь себе рядом с ними тела попов, купцов, адвокатов и тощих интеллигентов. Удары молота, звон шпал, потом каша и хлеб, водка, сон… 20 октября 1930

...вспоминая свое прошлое, мне кажется теперь, будто мальчиком я не улыбался, что я рожден без улыбки и потом постепенно ее наживал. 19 октября 1942

Отдыхал, пытался писать и вечером поехал в Москву. По дороге любовался людьми русскими и думал, что такое множество умных людей рано или поздно все переварит и выпрямит всякую кривизну, в этом нет никакого сомнения: все будет как надо. 18 октября 1939

Всякая власть, уходя, оставляет за собою говно. Дождь, грязь, да, истинно, истинно говорю, всякая власть, приходя, обещает рай и, уходя, запирает общество в собственный нужник. 17 октября 1919

Осень в деревне тем хороша, что чувствуешь, как быстро и страшно проносится жизнь, ты же сам сидишь где-то на пне, лицом обращенный к заре, и ничего не теряешь, все остается с тобой. Синички во все окна стучатся: «Пустите, пустите!» 16 октября 1953

То место, где я стою,– единственное, тут я все занимаю и другому стать невозможно. Я последнюю рубашку, последний кусок хлеба готов отдать ближнему, но места своего уступить никому не могу, и если возьмут его силой, то на месте этом для себя ничего не найдут и не поймут, из-за чего я на нем бился, за что стоял. 15 октября 1936

Заря желтая холодная, непокрытая снегом земля зябнет, и даже любимые зубчики леса, расположенные пилкой на фоне зари, не говорят ничего моему сердцу. 14 октября 1941

Бабье лето, все более и более короткое, в эту осень повторялось множество раз, и наконец пришел такой день последний перед зимой – теплый-теплый, серый, но довольно прозрачный и такой тихий, что казалось, будто кто-то по мокрой душистой листве идет и шепчет: «Тише, тише, не разбудите, зайцы спят». И вот до чего хорошо в такой день на рассвете с громким порсканьем пустить гончую и затрубить с отзвуком в лесистых холмах: «Вставайте, зайцы, вставайте!» 13 октября 1932

Тусклое утро, мокрые после вчерашнего на земле лежат листья. Вспомнилось, как однажды в лесу я записал о себе и о листьях, что листья идут на удобрение, а как трудно даже подумать о том, что ведь и я тоже пойду на удобрение. Я записал тогда, что нет! в этом пункте мы расходимся с природой, что у меня удобрение плюс то, из чего выходит человек. Вот это «нечто», остающееся за вычетом природы, и не дает нам покоя. Пусть буду я, как яблоня в росте своем, в своем цвете, и до того, как плод созрел и упал, тут мы равны, пусть там яблоко, у меня сейчас «Слово правды». Но когда листья с яблони упадут, начинается расхождение: там удобрение, здесь какое-то сверхусилие, чтобы не остаться самому удобрением. Это усилие было у святого, который, умирая, стал на колена и на пороге своей кельи встретил божью матерь, это было у Фауста на виду у лемуров, этим усилием живет сейчас Коненков, убежденный в том, что он не умрет. Этим усилием спасается Грабарь, совершая ежеутренно по Москве двухчасовые прогулки, и я сам тоже сознательно возвращаюсь к детству своему, чтобы младенцем вернуться к матери своей: это ведь тоже усилие! 12 октября 1952, 79 лет

Социалист, сектант, фанатик — все эти люди подходят к жизни с вечными ценностями и держат взаперти живую жизнь своими формулами, как воду плотинами, пока не сорвет живая вода все запруды. 11 октября 1919

Иного человека коренная обида заставляет взяться за перо, другого за браунинг... 10 октября 1934

Десять лет я выращивал сад, удобрял, поливал. Теперь ем свои фрукты... Но зачем это? Другой не растит сад, а наживает деньги, и когда бывает их довольно, ему привозят на грузовике готовые деревья в огромных кадках, и в один день сад готов. И вот два живут: один сам вырастил сад, другой купил его. Третий служит обществу и получает возможность пользоваться садом за свои заслуги, скажем, в области медицины, и тоже рядом с теми живет, и так их три соседа: один посадил сад, другой купил, третий заслужил. Один чувствует сад по себе самому, другой по деньгам, третий по заслуге. 9 октября 1946

«Кто человека понимает, уважает, тот и самовару не даст убежать» – так я сказал, а мужик в кухне ответил: «Разумно и великолепно». 8 октября 1933

К слиянию капель-людей смутная мысль, как во сне у меня: что если бы не общее дело, то как мог бы жить человек, зная, что он умрет. Человек живет на земле, не думая о смерти, он живет, как будто жизнь его вечная и он никогда не умрет. Это бывает у него оттого, что вся жизнь людей вместе велика, бесконечна, бессмертна и каждый Иван жизнью дорожит не ивановской, а всей жизнью, только ему это по-ивановски представляется. 7 октября 1937

Люди умирают не от старости, а от спелости. 6 октября 1938

Дождь и хлопья мокрого снега, растворились все хляби небесные. Седой старик в лаптях, в юбке из грязных мешков, с корзиной в руке, стучит под окнами и собирает ради Христа. И как подумаешь только, что «я» у этого нищего такой же единственный и исключительный орган восприятия мира, то есть я хочу сказать, что с его фактической и невольной «точки зрения» его бытие важнее всего в мире, а я, например, я – М. Пришвин, со своими рассказами, просто даже неведомое существо, какой там я! – даже сам Пушкин. Ему просто и некогда о нас знать. Итак, этот Он идет и месит грязь. Вот я об этом хочу сказать, что Он, по всей вероятности, не только не мечтает, как я, о всяких волшебных возможностях, а даже ему жизнь есть тяжкое бремя, и он, если бы не веровал в бога, с наслаждением лег бы под забором в грязь и к завтраму умер. И тем не менее на одной точке земли Он исключает меня, и на каких-то весах мы совершенно равны, его «я» и мое. Да, вот Он и заворачивает ко мне, Он просится в мой дом... 5 октября 1932