Пришвин

Целый народ, миллионы немцев поднимаются над миром во всей ограниченности своего духа, потому что господство само по себе есть ограничение духа. 12 ноября 1942

Время подходит к тому, чтобы людям забыть свои лица, народам – забыть свою народность и броситься в Чан истории... 11 ноября 1937

За много лет хождения по канату я получил некоторую уверенность в себе. 10 ноября 1939

С обеда полетела пороша на оставшийся тонкий, осевший, хрустящий слой снега, к вечеру усилилась и валила всю ночь. Так, второй зазимок выдержал испытание дождем, и можно надеяться, что это уж будет зима. 9 ноября 1925

Странная женщина моя хозяйка, она совершенно не признает переворота и ежедневно молится за царя, и что он жив, то считает, будто он и царствует. Мне, как образованному и вообще высшему существу, она прощает всякое отношение к царю, но простым людям в очередях, даже красногвардейцам, прямо говорит: — Вы изменник царю. Красногвардейцев она называет «шатия», шатающиеся люди, все эти <люди>, кто кормится крохами с царского стола, — черносотенцы. Ее не трогают, потому что считают за сумасшедшую. Сегодня принесли избирательные списки, она пересмотрела и спросила: — Который же за царя? Ответили: — У нас республика. За царя нет. — Я за царя, — сказала она. И бросила списки. Керенского она ненавидит. На сегодня, слава Богу, я освобожден от дежурства у ворот с винтовкой, из которой не умею стрелять, и могу вечером записать о дне прошедшем. Ничего яркого: всеобщая забастовка против большевиков. Даже сосед мой, художник, перестал писать картину. Он писал и во время войны, и во время революции, днем при свете масляными красками, вечером при электричестве акварелью, при открытой форточке, через которую слышались выстрелы. Он был моим утешителем. Теперь сказал: — Не могу. 8 ноября 1917

В полдень вышли все мы и с собаками на улицу, поглядели на землю: пушки везут, и сколько! поглядели на небо – все небо закрыли серебряные птицы. Не до красоты нам теперь, но все-таки утешение какое-то в том, что хоть знаешь, на что уходит наша трудная жизнь. 7 ноября 1940

Все так. С увожением, Старший лейтенант В.П. Пидоренко-Голембиовский.

Жизнь желанная – это игра, все, кто может, играет, а кто не может, трудится в надежде когда-нибудь поиграть. Иные, даже вовсе потеряв надежду когда-нибудь поиграть, переносят мечту свою в будущее на «после нас», или даже совсем далеко, на тот свет. 6 ноября 1938

Первое трудное дело в жизни — это жениться счастливо, второе, еще более трудное — счастливо умереть. 5 ноября 1929

Мы ведь все в любви своей от невесты в приданое получаем звезды и месяц, и песенки, но куда-то они деваются после брака. 4 ноября 1935

Раньше человек власти имел разное лицо для людей разного состояния, положения, образования, теперь человек власти имеет одно лицо, обращенное к уравненному человеку, выведенному из всей массы населения; такой средний выведенный человек в русской жизни оказался сукин сын, и власть ведет себя с ним, как с сукиным сыном; это доказывает правило, что всякий народ достоин своего правительства. 3 ноября 1920

Если будет война я, как гражданин, готов защищать СССР и, если придется, умру с чистою совестью: мое слово верное, как сказал, так и будет. Но если меня обяжут написать поэму о войне или даже просто о наших достижениях, то я этого сделать не властен. 2 ноября 1930

Мороз – 6° и свет, Ляля принесла мне путевку на 2 ноября, значит, завтра я перемещаюсь в Барвиху. Читали вместе вчера дневник Л. Н. Толстого перед его уходом. Припомнилась всеобщая защита Софьи Андреевны тех, кто стоял на ее стороне: они говорили, что С. А. чуть ли не своей рукой четыре раза переписала «Войну и мир». Это значит, что те люди смотрели на любовь с точки зрения ее полезности. Пора бы людям разоблачить и любовь и поэзию от их «полезности» и объявить для всех идеалом, что любовь свободна от деторождения, а поэзия от стихов. 1 ноября 1953

Из первого же опыта намечается, что играть в политику поэту с нерешенными вопросами в душе опасно. Политика сейчас – это как религия в прежнее время. 31 октября 1951

Бабочка чем хороша и особенно прекрасна и свята, что, летая с цветка на цветок, собирая пыльцу, оплодотворяя растения, работая, как все, совершенно молчит, а пчела, работая, жужжит. Если бабочка «святая», то пчела, по-моему, просто труженица, и я не назову ее святой до тех пор, пока не узнаю до точности, о чем же именно она жужжит. 30 октября 1934

Уезд весь общелкан войсками — красными и отчасти белыми, город «эвакуирован», то есть из него вывезено все, даже пожарная труба, и остаются одни жители. Слобода имеет связь с деревней, буржуазия давно разбежалась, остаются: интеллигенция. Остановились мы с доктором помочиться открыто на главной улице, никто больше на это не обращает внимания, и говорили, мочась, о зиме: — Вот она какая, настоящая-то смерть — грядет, грядет большое, черное, лохматое, с белым холодом впереди себя, вот он, белый, забегает вперед далеко, окружает, забирается в самую душу, зовет и машет: «Гряди, гряди!» Скоро всякая попытка смеяться исчезнет, холод скует щеки и холодеющие пальцы напишут последнюю главу: «Завещание». И то напишу, если я не знаю, кому передать это завещание, чтобы оно сохранилось и достигло своего назначения? Какая-то ужасающая черта в три месяца — Декабрь, Январь, Февраль — а там голубь чистый, месяц ясный, жизнь святая, прекрасная звездочка... Там, за чертой. Михайло говорит, проехав последнюю цепь: «По чьей земле едем, по красной или по белой?» Подумали с Максимом и решили так, что это наша земля, мы едем, наша. ...Иду не на разведку, а обсуждать, обговаривать, приучаться к будням наступающей трагедии. ...Так оно и оказалось, уже успели обсосать чудище, сам Сатана явись — прижились бы; теперь говорят, что Воронеж занят был красными на 5 часов, потому что гарнизон вышел усмирять какой-то бунт (Махно?), что бой под Чернавой, а с Тербунов «правильное» ж. д. сообщение белых с Касторной. Крестьянин бросает лошадь и телегу. Мужик о пулемете: «Опять закашлял». ...То красное, что ехало на север, теперь опять пошло, гремит на юг, и верблюды прошли, и медведь. ...о чем думаешь на улице, поймав себя: вот телеграфный столб против моего дома без проволоки, хорошо в ненастную ночь спилить его, грязью замазать (никто и не заметит) и за ночь — всю ночь работать! — наколоть дров. На площади Революции (Сенной) хоронили 14 удавленников, оставленных казаками на ст. Боборыкино. Вспоминали вечером про Оптину Пустынь, старца Анатолия — неужели и там теперь конюшни и казармы? Дом после солдат: окна растащены, двери; без окон, без дверей дом, и ветер выносит на улицу тряпье, рогожки; и эти рогожки и тряпье собирают на топку. На улицах развешивают картины с изображением крестьянина-«середняка». 29 октября 1919

Женщины в своих разговорах высказываются о мужчине приблизительно, как великие державы о колониях... 28 октября 1947

Пришел торжественный день осени, безоблачный, тихий. Я чувствую в таких днях торжество внутреннего глубокого существа, победившего внешние страдания. 27 октября 1951

Сегодня мороз так подсушил, что встречать солнце я вышел в валенках. Трава была белая, но река не дается, даже нет заберегов, и только ямки от ног людей, когда-то ходивших купаться, наполненные дождевой водой, стали от мороза белыми пятнышками. Солнце всходило за спиной у меня, за крутым лесным берегом, и тень от него большая легла на ту сторону реки на пойму до самого села Козина. От солнца окна в селе загорелись; а тень от берега стала быстро отступать к реке. Пока я стоял, тень подошла к реке и в ней утонула, а река заиграла. Нет, я не природу описываю... и не себя в природе. Конечно, я вижу себя в прошлом и чувствую в настоящем, но то, что я описываю, относится к будущему, где меня нет. Мне кажется, я теперь в радостном трепете описываю одежду существа, идущего к нам не в страдании, как было и как оно еще есть, а в славе. 26 октября 1948

Теперь бывает со мной, что напишу какие-нибудь слова, и ими как бы освобожусь от темного рабства своей жизни и чувствую впереди свободу и, пожалуй даже, «прекрасное мгновение». И только теперь понимаю, как это жизненно было у Гёте, что Фауст умер в попытке остановить прекрасное мгновение. 25 октября 1951