Пришвин

Мир в огне и неслыханном горе. Глядя со стороны на жизнь, теперь всякий просто глазами видит ее бессмысленность. А изнутри каждый для себя на что-то надеется... 4 октября 1940

Неведомым морозиком обожгло листики черники и голубики, они покраснели, а лиловый вереск побелел. С утра до ночи движутся мимо наших окон эшелоны эвакуируемых из Калининской области колхозных стад. 3 октября 1941

Началась великая политическая кутерьма: сегодня по радио сказали, что приехал чрезвычайный посланник из Румынии в Москву и сейчас же выехал обратно. 2 октября 1939

Стесненный и даже почти что задушенный, вышел я в бор, там в холодном свете золотистой зари сосны горели. И мне стало жутко стыдно за себя, за свое существование, и ненавистны мне были написанные мои бумаги и этот ежедневный труд, в котором я похож был на червяка, ползущего с целью оползти неизвестно зачем земной шар. Страстно захотелось уничтожения себя как писателя и начала жизни совершенно простой, как у всех. Мне захотелось потихоньку от Ляли перетаскать сюда, в лес, дневники свои и спалить все, и не писать ничего нового до тех пор, пока с потребностью писать станет невозможно бороться. От этой мысли освобождения себя самого из плена писательства мне стало делаться лучше и лучше, пока, наконец, не кончилось все простой мыслью: «При чем тут дневники, если, может быть, и сам-то скоро умрешь: ты здоровей этой мыслью, что и так само собой, без шутовства всесожжения кончишься и не будешь чувствовать себя червяком, оползающим землю. Стань в этом свете неминуемого костра своего, как стоят эти сосны в свете золотистой зари, и подумай про себя, совсем про себя на корне своем в неподвижности полной: «Разве что-нибудь значит для тебя такого этот ничтожный червячок, этот ты, кого-то из себя представляющий». Так я прислонился к дереву, слился с ним и мало-помалу стал совершенно спокоен. Мне даже пришла в голову отличная мысль о том, что вот этот выворотень можно подрыть и опрокинуть в то положение, в каком росло дерево. Если же перед тем, как опрокидывать, вырыть яму, обложить кирпичом, процементировать, то можно отлично спрятать тут вещи свои и дневники. 1 октября 1941

У попов распространено такое мнение, что мужики только на поверхности своего сознания отрицают советскую власть, а в душе — ее сторонники и этим тайным признанием держится советская власть. 30 сентября 1920

За день вчера ветер с юга перешел на восток и на север. К вечеру стало холодно, и утром на чистом восходе солнца пришел легкий мороз. Налаживаю удачно свою фотопромышленность, и бабы моими снимками довольны. 29 сентября 1942

Первый мороз. Всегда об этом первом морозе говорят «сильный». – Мороз! – говорит один. И другой отвечает непременно: – Сильный мороз! А всего минус один. Солнце врывается в лес белыми снопами. Тени лесные ложатся на луг, и в этой тени мороз сохраняется: тени на лугу от мороза белые, и от кочек, и от всего тени белые. На поле картошку копают. Воздух бодрый, и вкусный, и звонкий. Раньше, бывало, такой чудный день утром я прячу в себя, сам же сажусь, крепко сажусь и начинаю писать. А теперь я говорю себе: – Вот еще! буду я терять такой день, немного их таких теперь мне осталось. Это значит, пришло мое время, лет мне много, силы падают, я падаю и дорожу своим днем для себя: я стал, как сухой лист. Так мы падаем, и не оттого ли с таким вниманием прислушиваешься и спрашиваешь себя: «Что это? лист потек после мороза и падает, или на солнце мороз обдался росою, и капли по сухим листам стучат?» 28 сентября 1951

Историю великорусского племени я содержу лично в себе, как типичный и кровный его представитель, и самую главную особенность его чувствую в своей собственной жизни, на своем пути, как и на пути всего народа,– это сжиматься до крайности в узких местах и валить валом по широкой дороге. Старая дорога народов нашей страны то сужается до тропинки, то расширяется до горизонта, и человек тоже,– это очень верно сказано еще у Ключевского,– то сходит почти что на нет в узких местах, то валом валит с гиком и гомоном по широкой дороге. И я, ненавидя все это, как интеллигент, в сокровенной глубине своей, тоже такой точно, сокращаюсь с ругательством и, как получшеет, расширяюсь с песней и не помню зла. Задумываюсь, иногда в беде даже ставлю точку на память, чтобы потом, как все порядочные люди, не забыть и не простить врагам обиды, но зарубки эти ничего не помогают, время придет, получшеет и переменится все, все точки и зарубки пропали, точь-в-точь как весной при разливе вода все старое уносит в неизвестность морей. 27 сентября 1934

Листья в липовой аллее уже хорошо и серьезно шумят под ногою. Слышишь ли? 26 сентября 1953

Деревья опадают, и все, что остается на них, все последние листики яснеют, и нам, конечно, по себе кажется, будто они глядят сверху на опавшие листья и говорят между собой: «Вот они все опали, а с нами еще не известно, что будет: они пали и лежат, а мы, может быть, еще соберемся с духом и улетим». 25 сентября 1953

– Скажи мне, если мы останемся целы в этих испытаниях и сохраним свои души, не стыдно нам будет? – Перед кем? – А хотя бы перед мертвыми, теми, кто положил души за других. – Нет. Если нам это не было дано, то почему же стыдиться... 24 сентября 1942

Продолжаются безостановочно золотые и теплые дни бабьего лета. Листик за листиком убывают даже и в полной тишине. Даже в далеком лесу, за рекой, и то видно, как изменяется опушка и выступают золотые березки показаться и уступить свое место елкам... Самое большое в этом, что тишина золотая, и в ней царствуют одни петухи. 23 сентября 1953

Простой русский человек по себе понимает другого в том смысле, что все мы такие и все переживаем одно и то же. Помню, когда я вышел с узелком, покидая навсегда свой отчий дом, встретился мне один приятель из мужиков, человек большой совести, и я ему вздумал пожаловаться. – Не своей волей ухожу,– сказал я,– боюсь, что убьют: не поглядят ведь, что это я, а заодно с помещиками возьмут и кокнут. – И очень просто, что кокнут,– ответил мой знакомый, помещая свое сочувствие неизвестно куда, то ли ко мне, уважаемому писателю, то ли к тем, кто меня кокнет. – Слушай, Захар! – сказал я серьезно,– ты меня знаешь, неужели же тебе не жалко глядеть на меня такого в бегах, с узелком? Захар во все лицо улыбался. – Слушай, милый,– сказал он, положив руку мне на плечо,– ну, ты же раньше-то хорошо пожил, лучше много, чем наши мужики? – Ну, положим. – Вот и положим: пусть поживут теперь другие, а ты походи с узелком, ничего тебе от этого плохого не будет. И очень умно сделал, что все бросил и ушел с узелком. У тебя же есть голова, а у них что? Так с колыбели я живу в атмосфере этого особенного восточного чувства человека к человеку, и среди этого мужицкого народного моря, как острова каменные и рифы, торчат помещики, купцы, кулаки и разные... «образованные»... 22 сентября 1948

Конец бабьего лета. Ну и лето! Впервые понял, какая прелесть это бабье лето. 21 сентября 1937

С 1/2 12-го до 1/2 2-го ночью была стрельба и тревога, но я пролежал в кровати,– это первый раз за все время. Начинаем привыкать. 20 сентября 1941

Иногда, очнувшись в лесу от своих мыслей, я как бы выгляну из себя и вдруг увижу вокруг деревья, цветы, травы, птиц, муравьев, как существ живых, самостоятельных. В особенности молодые сосны или березы, расставленные где-нибудь на лесной поляне,– глянешь на них из себя и вдруг увидишь в каждом свою судьбу, свою борьбу. Тогда открывается в душе родник радости жизни, чистой, святой и страстное желание прийти к людям, не понимающим этого, и открыть им непостижимые сокровища жизни, скрытые от них суетой, пустяками. 19 сентября 1941

Бабье лето неописуемой красоты. Что делали пауки: пока ночь жерлицы стояли, все они были опутаны жемчужными нитями. Туман насел так, что капли, собравшись, падали слышно и сшибали лист. Такая тишина! 18 сентября 1937

Вчера видел на дворе грузовик с отъезжающими на фронт. Их поездка на фронт была мне завидна. У них варилось какое-то общее дело, они были вместе. Что бы там ни говорили, но фронт счастливее нынешнего тыла, озабоченного, полуголодного, осыпанного бомбами и в ожидании эпидемических болезней. 17 сентября 1941

Вчера на ночь я Ляле сказал: – Личность в русской истории, мне представляется, стоит всегда перед искушением во имя общего блага броситься в некий чан. 16 сентября 1946

Государство нуждается не только в полезных писателях, а в совести и правде литературы. Мы, старые писатели, не можем сразу справиться с этой огромной задачей: приспособиться и остаться самими собой. Во всяком случае, дело не в «успехе», а в чем-то бесконечно большем. 15 сентября 1932