Полка

Сегодня в Саду открывается карта одного дня. Одно число — 1 января. Разные годы, от 1906-го до 1958-го, семь городов, десять записей из писем и дневников. Кафка ночью в Праге лежит «брошенный всеми, как собака», а за окном бьют колокола и кричат с моста. Через сорок пять лет Газданов в Мюнхене поздравляет знакомого с Новым годом и тут же, не удержавшись, разбирает его рассказ: один глагол не подходит по стилю. Оба в праздничную ночь пишут чужим людям про работу, и один про другого ничего не знает. Остальные восемь записей — на карте. Позже карта наполнится другими цитатами и событиями, и тогда о ней узнают все. Пока — только в Саду.

Надаш скончался в деревне Гомбошсег (Gombosszeg) на юго-западе Венгрии. Население — шестьдесят шесть жителей, железной дороги нет. Писатель купил здесь дом в 1983 году, перебрался в мае 1984-го и больше не уезжал. Пока дом перестраивали, он написал эссе «Возвращение домой», а следующей весной дописал здесь «Книгу воспоминаний». О самой деревне он написал отдельное эссе — «Осторожное определение места», по-русски оно вышло под названием «Путешествие вокруг дикой груши». Железной дороги нет не потому, что не дошли руки: «В конце девятнадцатого века, когда сеть железных дорог в Австро-Венгерской монархии приобретала свои окончательные, подчиненные многообразным экономическим интересам очертания, иерархи католической церкви в надежде на сохранение нравственных устоев настояли на том, чтобы железной дороги в этих местах не было. И ее по сю пору нет». И еще несколько строк из текста: «Последнюю ведьму здесь сожгли заживо в конце восемнадцатого столетия. До конца девятнадцатого не знали, что такое печная труба, и дым очага выпускали через отверстие над кухонной дверью. Электричество провели сюда в середине шестидесятых годов двадцатого века». Когда в конце семнадцатого столетия турок оттеснили на Балканы, в деревне насчитывалось семнадцать душ. Летними ночами вся деревня собиралась под дикой грушей у него во дворе — той самой, что дала книге название, — и тихо пела. Последняя фраза эссе: «...знанием этим я делюсь с другими, хотя в наши дни избранных деревьев больше не существует и сельчане уже не поют». (перевод Вячеслава Середы, Издательство Ивана Лимбаха). На снимке — та самая груша. Надаш фотографировал ее сам. После инфаркта 1993 года он целый год снимал грушу во дворе каждый день. В посте — кадр 1999 года, садовые стулья под деревом уже сложены.

Умер прекрасный Петер Надаш. Ему было 83 года. Читать бы его да читать. Жаль только, что писал о нем не так много. Напомню лишь о небольшом фрагменте из эссе венгерского автора, которые вышли в сборнике «Золотая Адель» (Издательство Ивана Лимбаха). Телесное тепло письма Европа (большеглазая, круглоликая), выступающая под этим своим намекающим на финикийское происхождение именем из сумрака доисторических времен, та, которую Гесиод упоминает в числе сорока дочерей Тетис и Океана и четырех жен Зевса, естественно, не пишет и не читает. Люди, которые живут на континенте, носящем ее имя, думают, будто писать умеет каждый, кто выучил начертание букв, но, по всей вероятности, это досадное заблуждение как раз и препятствует им в том, чтобы действительно этому научиться. Европа от начала времен — чудовище с затуманенным мозгом, дремлющее в животном своем состоянии. Иной раз кряхтит, зафыркает, начнет метаться на своей вонючей лежанке, стиснутой четырьмя морями. Дыхание Европы, согласно некоторым сказаниям, пахнет шафраном. Рубенс изображает ее в облике тучной женщины, которая в момент похищения натягивает на себя шкуру барса. У Европы и правда всегда больше жира и золота, чем требуется для знания. Меланхолия «Среди самых красивых венгерских слов это слово — еще одно из самых благородных. Первый слог (mé) неагрессивно, но решительно вонзается в пространство, второй слог (la) смягчает резкость, после чего напряженное противостояние острого и тупого, словно радужный пузырек, лопается на согласной третьего слога (bú), и возникшая пустота долго и гулко звенит в конце». Имеется в виду «mélabú». Оно и стоит в заголовке этого эссе.

«…то, что тебе показалось восторгом, было стуком зубов». Франц Кафка, из письма Максу Броду, апрель 1921. Напоминаю, такие строки «Полка» раздает по одной в день в…Строке — @strokapolkibot P.S. Контекст. Кафка написал Броду из санатория в Высоких Татрах, где писатель лечился от туберкулеза. В письме также просит сообщить, когда Милена Есенская (да-да, та самая) будет в Праге, чтобы не оказаться там в то же время. Двумя абзацами выше он объясняет: «Я способен был любить лишь то, что мог поставить настолько выше себя, что оно становилось для меня недостижимым».

Ладонь у обэриутов. Один из моих (думаю, не только моих) любимых артефактов — след от ладони в Музее ОБЭРИУ. В этой комнате обычно заканчивается экскурсия. Здесь жил Александр Введенский. Комната узкая, в форме неправильной трапеции. Есть мифическое представление о «безбытности» Введенского. Оно основано, например, на известных воспоминаниях Алисы Порет: «Комната, где жил, вернее, был прописан Введенский, была совсем пуста, только в одном углу валялись какие-то лохмотья и старые одеяла». В этой комнате бывали многие обэриуты. Еще здесь осенью 1926 года они репетировали спектакль по пьесе Хармса и Введенского «Моя мама вся в часах» — театр «Радикс», при содействии Казимира Малевича. Текст пьесы утрачен. Здесь же проходили их известные спиритические сеансы. Когда расчищали стены, нашли граффити: рисунок рыбы и розовый отпечаток ладони. Чья ладонь — неизвестно. По одной версии, Хармса.

Монро хотела играть Грушеньку. Журналисты спросили, кого из братьев Карамазовых. Однажды я уже рассказывал о расхожем сюжете Монро-«Улисс», пришло время подступить к следующему — Монро-Достоевский, о котором узнал из нового «Сеанса» с общей темой «Не тот человек: часть I — 1950-е». В 1955 году в доме своего адвоката Фрэнка Делейни в Нью-Йорке Монро и фотограф Милтон Грин объявили собравшимся журналистам и гостям, что открывают собственную студию. Она стала президентом с 51% акций, он — вице-президентом с 49%. Монро говорила, что хочет уйти от амплуа глупой блондинки и взяться за что-нибудь потруднее — за Грушеньку в «Братьях Карамазовых». Тогда и прозвучал вопрос про братьев: журналисты насмешливо спрашивали, кого именно из них она собирается играть. Монро ответила, что хочет сыграть Грушеньку, потому что она девушка. В следующие месяцы ее слова не раз искажали в печати. Проект экранизации в итоге возглавил Юл Бриннер, рассчитывавший сыграть Митю Карамазова. Фильм поставил Ричард Брукс по сценарию Джулиуса и Филипа Эпстайнов и самого Брукса. Монро была среди кандидаток на роль Грушеньки, но роль ей не досталась. Fox не хотела отпускать актрису на проект MGM. Причины срыва переговоров описывали по-разному: Ричард Брукс говорил о ее контрактных требованиях и личных обстоятельствах, а ее агент утверждал, что официального предложения вообще не было. Следующей кандидаткой называли Кэрролл Бейкер, но Warner Bros. не отпустила ее на съемки. Грушеньку сыграла швейцарская актриса Мария Шелл — фильм стал ее американским дебютом. Американская премьера состоялась 20 февраля 1958 года.

НЕ СЛЕДУЕТ 1. Публично критиковать кого-либо в Гарварде 2. Упоминать свой возраст (с похвальбой, иронией или как-либо еще) 3. Говорить о деньгах 4. Говорить об Университете Брандейс СЛЕДУЕТ 1. Принимать душ через день 2. Писать матери через день Сьюзен Сонтаг, 24 года, из дневников и записных книжек. Это и остальные высказывания известных вам авторов и мыслителей обитают в Строке — боте от «Полки». Каждый день он отправляет вам один случайный фрагмент — https://t.me/strokapolkibot

Жажда чтения и добрый Рильке. Попалась дивная и почти кинематографичная история из все того же «Танца на вулкане» Кесслера. Парижским вечером 1911 года Рильке увидел в толпе белошвейку. По ее внешнему виду он понял, что дела ее очень плохи. Кесслер записал за ним так: она была похожа на создание, которое уже никому не принадлежало, готовое покинуть этот мир; чувствовалось, что это ее последний день, что она на краю пропасти и упадет, если никто ее не подхватит. В итоге писатель пошел за ней, потерял в толпе, уже собрался возвращаться — но оглянулся еще раз, нашел, заговорил и привел к себе домой. В его комнате она молча склонилась над открытой книгой на конторке и стояла так четверть часа, жадно читая. Везде, где она обычно получала работу, ей отказали, и несколько дней она ничего не ела. Если бы он не увел ее с собой, она, возможно, не пережила бы ту ночь. Рильке снял ей комнату в своем доме и стал давать 50 франков в месяц из сбережений — при том что сам в тот год сидел без денег и в конце того же разговора просил Кесслера повлиять на Фонд Шиллера, чтобы тот его поддержал.

Двое встретились в десять утра на улице Жарден-Поль в Париже и пошли на север. Это были Ги Дебор и Жиль Вольман. Они хотели проверить, можно ли пересечь город по этой линии. Их почти сразу снесло на восток, в XI округ, застроенный одинаковыми домами с магазинами в первых этажах. Дальше они оказались на улице д’Обервилье, затем были канал Сен-Дени, стоянки в моряцких барах на правом берегу. В половине седьмого вечера они дошли до испанского бара, который завсегдатаи-рабочие называли между собой «Таверной бунтовщиков». Восемь с половиной часов, чтобы не попасть туда, куда собирались. Из таких прогулок Ги Дебор создал знаменитую «Теорию дрейфа», так появилось слово «психогеография» — исследование того, как городское пространство действует на настроение, поведение и восприятие. Мысль его была простая: «Люди прекрасно знают, что одни кварталы навевают тоску, а другие радуют сердце». Но все еще невозможно объяснить это постройками, архитектурным стилем, достатком жильцов. Мы читали «Психогеографию» на книжном клубе в Антипе почти 4 года назад. А затем был Георг Зиммель, который еще в 1903 году писал, что большой город меняет человека изнутри: впечатлений в единицу времени слишком много, и психика отвечает на это защитой. Буквально вчера я опубликовал на сайте «Полки» длинный текст о Петербурге, и половина его отдана как раз Зиммелю. А на этой неделе теория Ги Дебора превратится в действо и городское веселье — 22 и 23 августа в Петербурге в четвертый раз пройдет Фестиваль Казанской улицы. Кафе, бистро, бары, рестораны и культурные пространства от Невского проспекта до Фонарного переулка на два дня собираются в один маршрут: концерты, дегустации, лекции, гастрономические события. В основу в этом году легла та самая статья Ги Дебора, и организаторы предлагают то же, что он: свернуть с проторенной дороги и посмотреть, что получится. Из книжных мероприятияй упомяну лишь встречу с Антоном Секисовым 22 августа в пиано-баре «Вчера и навсегда». «Трудности дрейфа — это трудности свободы», — говорит Дебор в той же статье. Программа, маршруты и специальные события — на сайте фестиваля и соцсетях.

«А не найдется ли у вас сигаретки?». Перед вопросом он приблизился и поравнялся. Не курю. «Эх, жаль». Весь разговор случился в ритме шага и, кончившись, растворился: я уже не слышал. Сто лет назад Георг Зиммель написал, что в Венеции гондолы плывут в темпе идущего человека. И время течет аналогично. Его воды принесли неожиданное даже для меня — спустя 11 лет у «Полки» снова есть сайт. Раз в месяц там будет появляться 1 текст. Пусть будут артефактами времени, которое уже кажется не песком, а атомным текстовым расщеплением без жизни. Лишь грудой символов и знаков. Первый портрет соткался благодаря Петербургу. О том, как живут и движутся города. И попутчик находится через век — https://polka.li/

«Ищу мецената!»: о классике писательских трудов. Все в тех же дневниках Лимонова есть вот такой фрагмент, напечатал все на той же машинке осенью 1971 года. «На мне нужно написать „Ищу мецената!". Чтоб меня поняли правильно, растолкую — ищу человека, у которого могу всегда лечь спать, не бегая в холодном городе. Вот что есть меценат в России 1971 года. Это насущно мне». Тем же летом в дневнике: «Я работаю, работаю! Но я не зарабатываю». И через несколько страниц: «Кому мне поставить вторую тарелку? Зачем мне вторые ложка и вилка? Господи! Как я одинок!» А машинопись эта пролежала полвека в чужом архиве. Бумаги Лимонова оказались у художника Вагрича Бахчаняна, а в 2013 году его собрание купил Университет Нотр-Дам в Индиане. Одна страница — семьдесят девятая — в копии Бахчаняна потерялась и нашлась только в третьем собрании, в другом американском колледже. И вот она перед вами.