Stoff

«Вздор! Я люблю, когда врут! Вранье есть единственная человеческая привилегия перед всеми организмами. Соврешь – до правды дойдешь! Потому я и человек, что вру. Ни до одной правды не добирались, не соврав наперед раз четырнадцать, а может, и сто четырнадцать, а это почетно в своем роде; ну, а мы и соврать-то своим умом не умеем! Ты мне ври, да ври по-своему, и я тебя тогда поцелую. Соврать по-своему – ведь это почти лучше, чем правда по одному по-чужому; в первом случае ты человек, а во втором ты только что птица!» См. «Преступление и наказание» Фрагмент о лжи — вероятно, лучшее, что есть в перенасыщенном монологе пьяного Разумихина, который тот произносит перед матерью и сестрой Раскольникова. В мире, где не человек ведет слово, а слово ведет человека, ложь — не единичное высказывание, а функциональная цепочка высказываний, контекст, покров — часто наполняет язык речью куда в большей степени, чем формальная правда. Иначе говоря, в некоторых случаях ложь оказывается единственным доступным местом, где разные слои, образующие всегда в некоторой степени, но расколотого субъекта, могут хоть как-то, но сойтись. Вполне себе психоаналитическая оптика. «Потому я и человек, что вру» от Достоевского смотрится как развитие декартовского сogito ergo sum и признание провала идеалов классической рационалистической антропологии. Человеческий субъект — не просто тот, кто мыслит, а тот, кто мыслит расколото, в чьем мышлении в той или иной степени, но всегда присутствует расщепление (этот момент хорошо описан Джеймсом Гротштейном). Кто лжет, хотя больше всего хотел бы не лгать. И совершенно неважно, идет ли речь о лжи другим или лжи себе. Строго говоря, с перспективы теории объектных отношений это различие вообще едва ли особо значимо. #Достоевский #Entwurf

Ну и менее трагичная иллюстрация соприкосновения с разрывом между символическо-воображаемым порядком и Реальным. Сфотографировал закатную высотку на Котельнической в просвете Спасоглинищевского, иду по Маросейке, пытаясь отредактировать снимок, убрать с него знак дорожного движения, раздражающий своей яркостью. В итоге бьюсь башкой о такой же знак, так как шел, уткнувшись в телефон. #Fetzen

Человек остро нуждается в постоянстве. Неважно, насколько жестокие правила игры, главное, чтобы они были. Изнуряет сильнее всего даже не насилие — к нему, пусть за счет расщепления, психика может приспособиться, — а хаотичность. В «Разговорах беженцев» это емко выразил Брехт: «Это пиво — не пиво, но это компенсируется тем, что эти сигары — тоже не сигары. Вот если бы пиво не было пивом, а сигары были бы настоящими сигарами, — тогда всё было бы не так как надо, не в порядке». И именно хаотичность сильнее всего мешает детскому психическому развитию. К этому и знаменитое double bind Бейтсона, и концепт «спутывающего объекта» Биона. #Брехт #Entwurf

«И, как Салтыков-Щедрин, страшно боюсь того, над чем смеялся всю жизнь». Способность шутить – довольно сложная штука, едва ли не настолько же хрупкая, как способность кого-то хотеть, испытывать сексуальное возбуждение. Юмор может быть пластичным, позволяющим немного приподняться над ограниченностью, если не дефектностью отдельных означающих за счет скольжения по ним, и тогда это один из самых элегантных способов совладать с тревогой. Но он может быть и жестким, застревающим на одних и тех же объектах/знаках, ломанным, лишенным какого-либо flow. А, значит, структурно первертным. Понять/услышать, способен ли человек шутить, как он это делает, как именно в этом движется — не менее важный аспект диагностики, чем, например, прояснение специфики актуальных семейных или рабочих отношений. Если не более. #Entwurf

Все-таки есть очень большая разница между открытостью друг перед другом, желанием обоюдно обмениваться, и агрессивным стремлением переполнить другого своими собственными содержаниями, пенетрировать его и ассимилировать. И то, и то часто называют и оправдывают искренностью. Оба отношения структурно можно описать как проективную идентификацию. И там, и там – как и в любой человеческой связи – имеется аспект насилия. Но, как в том анекдоте, «есть нюанс». #Fetzen

Известная дилемма между ужасным концом и ужасом без конца — чем-то плохим, но привычным, и чем-то неизвестным, но вероятно хорошим — не имеет какого-то «объективного» рационального разрешения. Выбор в ней упирается исключительно в историю отношений, на пересечении которых сформировался субъект. Чтобы надежда могла возникнуть, необходим опыт соприкосновения с чем-то хорошим. Но одной надежды мало: чтобы субъект обладал способностью отказываться от того, что есть, и уходить в неизвестность, он должен быть в состоянии переживать разлуку, разрыв. А, значит, хоть в какой-то степени, но быть достаточным для себя — другими словами, не обваливаться под тяжестью интенсивности собственной тревоги. Эта достаточность не возникает сама по себе: обеспечивающий её аппарат формируется исключительно в проживании опыта стабильных близких отношений. И близость здесь критически важно не подменять попытками слиться. Грубо говоря, не стоит ждать дерзновения и любопытства от тех, кто годами выживал в режиме жесточайшего дефицита — питания или пространства. Кто оттачивал репертуар расщепления, пытаясь совладать с собственной и чужой деструктивностью (проведение различия между которыми в тяжелых случаях вообще едва ли возможно). При работе с такими людьми годы уходят на то, чтобы они лишь смогли допустить мысль, что бывает и как-то иначе. #Entwurf

Утверждать, что мы теоретизируем лишь за тем, чтобы что-то понимать, устанавливать истину, в общем-то также нелепо, как полагать, что мы занимаемся сексом исключительно ради близости с другим человеком. И там, и там соприкосновение с Другим возможно, но и тем, и тем куда чаще занимаются для того, чтобы не узнавать и не соприкасаться. #Fetzen

Поэзия Бориса Рыжего отлично работает в качестве иллюстрации к статьям о клинической депрессии. Чаще всего его стихи болезненно однообразны. Тоска, выраженное чувство онтологической оторванности от Другого, вина за сам факт своего существования, будто оно само по себе приносит далеким и особенно близким боль. Предвосхищение смерти как ухода от страдания. Воспроизводящееся прощание. Все это повторяется из стиха в стих, пусть и с разными акцентами. Стихотворение «В России расстаются навсегда» в об этом же. Но с нем все эти аффекты достигают какой-то предельной, дистиллированной чистоты. Дальше – только асимволия, означающие там крошатся и распадаются. Тоска растворяет все, с чем идентифицирует себя лирический герой, любые структуры, на которые он обращает свое сознание — женщину, город, страну. Переходные объекты вроде самолета или поезда просто замирают в ней, тонут. Потому что они — про связь, про дорогу, а ни в какой дороге уже нет никакого смысла. Некуда ехать. Ничего ни с чем не связать: этот разрыв невозможно сшить. И ты, читая эти строки, с всеми своими рационализациями, способностью к воображению, прекрасно понимаешь, что не так далеко находишься от места, в котором был Рыжий, когда писал их. В России расстаются навсегда. В России друг от друга города столь далеки, что вздрагиваю я, шепнув «прощай». Рукой своей касаюсь невзначай её руки. Длинною в жизнь любая из дорог. Скажите, что такое русский бог? «Конечно, я приеду». Не приеду никогда. В России расстаются навсегда. «Душа моя, приеду». Через сотни лeт вернусь. Какая малость, милость, что за грусть — мы насовсем прощаемся. «Дай капельку сотру». Да, не приеду. Видимо, умру скорее, чем. В России расстаются навсегда. Ещё один подкинь кусочек льда в холодный стих. ...И поезда уходят под откос, ...И самолёты, долетев до звёзд, сгорают в них. 1996 #Рыжий #Entwurf

«Разве нам, психоаналитикам, не известно, что нормальным субъектом является тот, кто не расположен большую часть своего внутреннего дискурса принимать всерьез? Обратите внимание, сколько в нормальных субъектах, а следовательно и в нас самих, происходит вещей, которые мы постоянно стараемся не принимать всерьез. Вполне возможно, что главная разница между нами и психически больными в этом и состоит. Именно поэтому в глазах очень многих, даже если они не отдают себе в этом отчет, психически больной — это воплощение того, к чему может привести привычка принимать вещи всерьез». См. «О бессмыслице и структуре бога» Как там было в советском фильме про Мюнхгаузена? «Я понял, в чём ваша беда. Вы слишком серьёзны». #Fetzen #Лакан

У меня много разных футболок с котами, но эта, пожалуй, самая психоаналитическая. Когда я смотрю на этого кота, близкого к тому, чтобы повеситься на сардельках, я думаю о том, что губит нас чаще всего то, что вызывает наслаждение. Причем наслаждение привычно незаметное, фоновое, не экстраординарное. Оно воспроизводится, набирает инерцию. В какой-то момент такое наслаждение становится практически необходимым, при этом почти не осознается. Оно образует петлю, и она затягивается все уже. Обнаруживаем мы это почти всегда слишком поздно. Когда уже ничего не поделать. #Fetzen

Вот ты и добился того чего хотел стал хозяином времени и себе сел за стол там где сидел отец Но нет мира взрослых — есть мир мертвых #Бурич #Fetzen Хотеть быть взрослым и быть им — довольно далекие друг от друга штуки. Часто мы смотрим на наших родителей и думаем, что на их месте все сделали бы иначе, лучше. Их может давно не быть, но мы все равно слышим их голоса и чувствуем их взгляды — порой отчетливее, чем голоса и взгляды тех, кто нас окружает. Соперничаем, спорим, раздражаемся, боимся. Это такая роскошь — сопоставлять себя с кем-то. Даже пропитанное злостью и завистью, само это сопоставление заполняет много пространства, укрывая от чего-то куда более мутного и ужасающего, дает ощущение определенности, точку опоры. А взрослость — это беспомощность и тоска. Нет ни власти, ни гарантий. Вопросы без ответов, одна конечность. Все утекает, как сквозь пальцы. Кто-то скажет, что без этой трагической перспективы невозможна подлинная любовь. Так-то оно так, но где она, эта любовь? Её может и не случиться. А тоска прямо здесь, она неизбывна. Более, чем веский повод не взрослеть. Взрослый не хочет быть взрослым. У него просто нету выбора.