Издательство "Фантом Пресс"

«Август пролетел незаметно, перетек в ленивый сентябрь». Вот так и у нас, разве что сентябрь не ленивый, а в подготовке к нескольким ярмаркам сразу. Осенью у книжников горячий сезон, читатели пробуждаются от летней спячки. Да и вообще теплый сентябрь — одно из лучших времен года в наших широтах. И эта книга как раз в этой теплой тональности. В романе Кристин Ханны «Улица Светлячков» (пер. с английского Ольги Рогожиной) есть как минимум пять сентябрей, и все разные — от беззаботно-школьной поры конца 1970-х до трагического сентября 2001 года. Между ними — целая жизнь двух девочек, девушек, женщин, двух подруг на всю жизнь. Сентябрь проведем с Кейт и Талли, читая «Хоббита» и гуляя на вечеринке студенческого братства, в бесконечном потоке машин на улицах Сиэтла и на тротуаре возле начальной школы «Ордуэй». Вечерами будем сидеть на пригорке и смотреть, как заходит солнце, уходя за кроны деревьев, растущих на Улице Светлячков. Мир будет меняться на наших глазах, увы, не всегда к лучшему. Но всегда будет то, ради чего стоит жить. Дружба. Хорошая музыка. от ABBA и Queen до поздней Мадонны. Дети. И, возможно, запоздалое, но неизбежное открытие самих себя. #фантомпресс #кристинханна

"Собака.Ру". 45 лучших книг первой половины 2026-го, которые вы могли пропустить Метафизический детектив Водолазкина, роман Пелевина об Эпштейне и Бодрийяре, ранние тексты Лимонова, путеводитель по местам съемок фильмов Балабанова, сочинения Друскина и Рубинштейна, трибьют Сокурову, продолжение «Молодого папы» Соррентино, лекции Набокова о литературе, неснятые сценарии Эйзенштейна, дневники Дидион, а также исследования Иллиеса, Вулф и де Бовуар — Собака.ru рассказывает о релизах этого полугодия, на которые стоит обратить внимание. 📗Каролин де Мюльдер «Колыбельная для рейха» (18+) Знакомимся с малоизвестной страницей в истории Второй мировой войны! Место действия романа, основанного на реальных фактах, — нацистский пансионат Левенбрю для будущих матерей младенцев, идеально соответствующих расовым критериям. В центре синопсиса — истории француженки, влюбившейся в немецкого солдата, медсестры «инкубатора» и заключенного ближайшего концлагеря. А также размышления — как идеология способна проникнуть даже в самые интимные сферы жизни. «Фантом Пресс», перевод: Александра Василькова Подборка полностью - https://www.sobaka.ru/entertainment/books/219863 #фантомпресс #каролиндемюльдер

Наталья Ломыкина (https://t.me/ladylibra_1410) о «Книге Вины» Кэтрин Чиджи. Еще по «Птенчику» было понятно: Чиджи прекрасно умеет воплощать на бумаге сложности взаимоотношений детей со взрослыми и с обществом. В «Птенчике» была дружба девочек, отношения внутри класса и конкуренция за внимание учительницы — та самая психология малых групп, со всеми союзами, иерархией и зависимостью, которая писательнице отлично удается. В «Книге вины» Кэтрин Чиджи снова помещает детей в маленький замкнутый мир. Англия, 1979 год. В приюте государственного проекта «Сикомор», растут три 13-летних брата-близнеца — Винсент, Лоуренс и Уильям. У мальчиков есть Утренняя мама, Дневная мама и Ночная мама. Каждая записывает сны мальчиков в Книгу снов, ведет уроки по Книге знаний, и исправно заносит все их проступки в Книгу вины. Время от времени в приют приезжает доктор Роуч, который лечит мальчиков от "Заразы", которая у каждого проявляется по-разному: одного тошнит, у другого температура, у третьего идёт носом кровь. Доктор назначает то уколы, то таблетки, то капельницы, ласково зовет мальчиков "крольчатами" и обещает, что однажды они окончательно выздоровеют и отправятся в Маргейт — в Большой дом у моря, место желанное, почти мифическое — детский рай, куда уезжают те, кто поправился... Кэтрин Чиджи делает историческое допущение: Гитлера в 1943 году убивают , Вторая мировая заканчивается раньше и иначе, а Британия получает доступ к результатам медицинских экспериментов нацистов. Читателю в общих чертах сразу понятно, откуда вырос проект «Сикомор», но от того, что довольно быстро догадываешься, что на самом деле происходит с мальчиками, легче не становится. Чиджи очень спокойно показывает, как дефицит человечности легко объясняется рациональностью, научной необходимостью, общественным благом — чем угодно. И вопрос: насколько мы на самом деле Люди и насколько готовы следовать тем моральным правилам, которые сами для себя установили, если следовать им становится неудобно, дорого или страшно, — постепенно начинает занимать все твое сознание целиком. «Книга вины» держит не сюжетными твистами, хотя их у Чиджи тоже хватает, а тихой интонацией, жутковатой атмосферой, честностью и неотвратимой интимностью ночного разговора с самим собой. «Книга вины» похожа на тот час перед засыпанием, когда никак не можешь уснуть и начинаешь перебирать собственную жизнь, поступки, решения — и ответ на вопрос «а я хороший человек?» все время остается недостижимым. Я видела отзывы, что этот роман «бьет под дых». По моим ощущениям, он делает иначе: проникает в душу и прочно там поселяется. И потом тихий, но настойчивый голос — то Винсента, то Нэнси, то Ночной мамы — заставляет возвращаться к «Книге вины» снова и снова и думать: кто ты? в чем заключается твоя человечность? какие обязанности есть у взрослого перед ребенком? и где проходят те границы, через которые нельзя переступать — даже если очень удобно думать, что ради общего блага можно? Издательство «Фантом Пресс», перевод с английского Анны Гайденко, аудиоверсия записана @Vimbo_audiobooks #фантомпресс #фантом_пресса #книгавины #кэтринчиджи

У нас был мудрый и глубокий пост о названии романа Кристин Ханны «Цвета истины». На достигнутом не остановились и решили сотворить полный цветоведческий анализ романа, раз уж он вроде как об этом. Получилось неожиданно. На последнем месте — серый, который упоминается у Ханны всего трижды (если, конечно, не считать, что фамилия сестёр в романе — Грей, но это другое). Логично: у Ханны всегда всё на контрастах. Всё яркое, полутонов в её книгах нет совсем (а иногда не мешало бы). Специалисты по толкованию цветов среди подписчиков есть? Что скажете? #фантомпресс #кристинханна

О теме приёмышей-«парижиков» в «Секрете матерей» Софи де Баэр (пер. с французского Нины Хотинской) мы уже писали — и будем освещать её дальше. Но вообще в книге эта тема не главная. Есть и другая, куда более сложная и даже опасная — особенно здесь и сейчас. Об оступившихся дочерях. Родных, которые оказывались даже более беззащитными, чем приёмыши. Со стороны Франция кажется ветреной и свободной — сплошной амур и гламур. Но если занырнуть поглубже в омут глубинного народа (а не столичного бомонда), то даже англичане могли бы оторопеть. О консерватизме французской глубинки свидетельствует такая деталь из романа: по четвергам у детей не было школы, вместо неё — уроки Закона Божьего (лишь с сентября 1972-го «день катехизиса» перенесут с четверга на среду). А ещё были те самые «дома матерей», столь подробно описанные во второй половине романа, — скрытые от глаз общества учреждения для «оступившихся девушек». Если проводить параллель с пансионатами программы «Лебенсборн», описанными в «Колыбельной для рейха» еще одной француженки Каролин де Мюльдер, — там всё было… скажем так, несколько иначе: даже нацисты оказались в этой области терпимее. В эти тайные приюты девушек отправляли родители — чаще всего насильно. Ибо во Франции вплоть до 1960-х одинокая мать была фактически персоной нон грата, а сами учреждения нередко имели скорее карательно-исправительный, чем благотворительный характер. Контрацепцию при этом легализовали лишь в 1967-м «законом Нейвирта», но даже в 1969-м, когда происходит история Марты, доступ к ней ещё оставался жёстко ограниченным (реальная свобода придёт только с законом 1974 года). Аборт же оставался уголовно наказуемым вплоть до закона Симоны Вейль 1975 года. Поэтому решение родителей героини выглядит сегодня почти средневековым — особенно в стране, где только что отгремела студенческая революция 1968-го, а из радиоприёмников гремели песни The Beatles. Но в деревнях молодые женщины, по сути, не имели никаких прав, а родительская власть над ними была почти безграничной. К счастью, для французов это далекое прошлое. #фантомпресс #софидебаэр

В начале сентября ждем из типографии «уютный детектив» Анны Фицджеральд Хили «Этикет для убийц и влюбленных»—идеальную книгу под конец лета. Что общего между Агатой Кристи, Джейн Остин и романтическими комедиями XXI века? Именно на этом неожиданном пересечении построен дебютный роман Анны Фицджеральд Хили «Этикет для убийц и влюбленных» — остроумный исторический детектив, в котором светские манеры оказываются не менее опасным оружием, чем нож убийцы, а любовное письмо становится отправной точкой целой цепи преступлений. Роман вошел в число самых ожидаемых книг года по версии Goodreads и Buzz Books, стал бестселлером по версии USA Today и получил высокие оценки ведущих американских профессиональных изданий. Действие происходит летом 1964 года в Истпорте — небольшом прибрежном городке штата Мэн, где жизнь подчинена строгим правилам приличия, а общественное мнение ценится не меньше семейного состояния. Юная Билли Маккейди мечтает вырваться из провинциальной рутины. Она работает в ателье, обожает Джейн Остин, детективы, и убеждена, что настоящая жизнь всегда происходит где-то с другими людьми. Все меняется в тот день, когда в ее почтовом ящике оказывается конверт с бриллиантовым кольцом и страстным любовным письмом, адресованным незнакомке по имени Гертруда. Уже на следующий день Билли становится одной из последних, кто видел эту женщину живой, и одной из первых, кто обнаруживает ее мертвой. Неожиданно Билли оказывается в центре расследования, где за безупречными манерами, садовыми вечеринками, яхт-клубами и фамильными особняками скрываются шантаж, давние семейные тайны и убийства. Хили уверенно работает с юмором, романтической линией и детективной интригой, меняя тональность повествования. Особую роль в романе играет тема этикета: каждая глава предваряется правилами хорошего тона, однако эти рекомендации постепенно приобретают иронический смысл. Ведь именно самые воспитанные люди оказываются носителями самых тщательно скрываемых секретов. Отрывок на сайте «Фантома» — https://phantom-press.ru/product/anna-fitsdzherald-hili_etiket-dlya-ubijts-i-vlyublyonnyh/ #фантомпресс #аннафицджеральдхили #фантом_новости #этикетдляубийцивлюбленных

«…Мисс Кристи заставляет нас слушать радио каждое утро. Потому что это способствует воспитанию. И ещё она считает, что мы должны знать о планах Советского Союза, вдруг они соберутся на нас напасть. — Мисс Фэйркросс, а зачем нам сдавать экзамены, если мы всё равно погибнем в ядерном взрыве? — Знаешь, Глория, не думаю, что ядерный взрыв — такое уж неизбежное будущее. Было бы глупо выйти из школы без аттестата, а тут никакого ядерного взрыва и нет. Правда же? — Ну, большинству из нас аттестат всё равно не понадобится, — заметила Марта. — Это уже другой вопрос, — сказала мисс Фэйркросс.» Ребекка Уэйт «Конец света» (пер. Александры Борисенко и Виктора Сонькина) #фантомпресс #ребеккауэйт

«Мы диалектику учили не по Гегелю» — а Гегеля, похоже, проще учить по «Алисе в стране идей» Роже-Поля Друа (пер. с франц. Т. Петухова). Ну кто еще умеет всего на паре страниц сформулировать то, на что у самого Гегеля ушли десятки томов! Сам Друа всю жизнь преподает классическую философию, в том числе в Сорбонне, просто в бонус ему достался редкий талант объяснять самое сложное на пальцах, даже полным «чайникам». Если у вас в голове зародится вопрос — зачем нам какой-то Гегель в эпоху нейросетей и дронов, Друа подскажет вам — а заодно и Алисе: «История человечества — это не „повесть, которую пересказал дурак, где много слов и страсти, нет лишь смысла“. Гегель старается уловить общее направление движения и внутренний пульс исторического процесса…» За войнами, революциями и сменой режимов есть своя логика. Не судьба, не рок, не заокеанский злой дядя, который пришел и все испортил — у любого катаклизма есть объективные предпосылки. Старый порядок накапливает в себе «баги», взрывается изнутри, порождая свою противоположность, которая сохраняет в себе что-то от прежнего. Разрушение оказывается созидательным. Зло может породить добро. Как раз то, что Гегель и называет диалектикой. Французская революция обнулила монархию, Террор пожрал революцию, Наполеон прикончил Террор, сохранив его достижения в виде «прав человека» и идеалы равенства. Вот это и есть гегелевское «отрицание отрицания». И еще один вопрос, который нам задает Гегель с подачи Друа: «А вдруг миром управляют идеи? Объединяющие все грани конкретного общества, конкретной эпохи, ключевые идеи-связки между верованиями и властью, законами и бытом?» — записывает Алиса в свой дневник. Сегодня мысль банальная: мы все давно в плену идей. Но понадобился Гегель (после Платона, разумеется), чтобы эта банальность выкристаллизовалась. У каждой цивилизации есть своя идея. И когда она иссякает — устаревший «порядок» взрывается изнутри диким хаосом (и этот процесс мы сейчас с неудовольствием наблюдаем). С днем рождения, Георг Вильгельм Фридрих. И спасибо Роже-Полю Друа, за то, что познакомил нас с твоей философией так легко и даже весело. Если наблюдать со стороны, конечно. #фантомпресс #рожепольдруа

О дельфинах на обложке «Голодного прилива» — помните, на этапе утверждения макета мы о них немножко поспорили? Раз уж обещали разъяснить, кто там на самом деле должен плавать, разъясняем — заодно расскажем, почему у Гоша эти животные заплывают в каждую книгу. В «Оружейном острове» (пер. Александра Сафронова) Пия Рой (да-да, та же Пия, что и в «Голодном приливе»!) годами наблюдает за стаей иравадийских дельфинов. А потом Гош выводит героиню в Средиземное море, к черным гриндам, серым и полосатым дельфинам — и в кульминации море вокруг лодки закипает дельфинами разных видов. Дельфины — и свобода, и гибнущая природа, и упрёк человеку, всё сразу. Короче, у Гоша они отчаянно символизируют. В «Голодном приливе» (пер. Марии Александровой) этим же занимаются дельфины сразу двух речных видов. За кадром проплывает гангский «шушук»: почти слепой, с длинной узкой мордой, как у ихтиозавра, и почти без спинного плавника (в романе рыбак, глядя на картинку, спрашивает Пию, не птица ли это — так странно выглядит зверь с пухлым, как у голубя, телом и клювом цапли). А вот второй, с обложки — уже знакомый нам иравадийский, с округлой лобастой головой. Именно иравадийские и смущают Пию, делая дважды в день то, что их меконгские сородичи проделывают раз в год. Оба, в общем, не слишком фотогеничные, страшненькие, но отмене по этой причине, конечно же, не подлежат. Разница между видами не только в облике, но и в редкости: прибрежных иравадийских ещё несколько тысяч, а вот пресноводных в Шундарбуне и вовсе не больше 80-90 лобастых голов. В «Голодном приливе» есть и тень третьего дельфина, «байджи», который жил в реке Янцзы двадцать миллионов лет и был уничтожен человеком за считаные десятилетия; в 1950-е насчитывалось около шести тысяч особей, к 1980-м — триста, в 1997-м — тринадцать. В декабре 2006-го учёные признали его вымершим — первое за полвека исчезновение крупного млекопитающего и гибель целого семейства. …Вот это и есть главный посыл Гоша: он пишет про существ, которых мы теряем прямо сейчас, а вместе с этим тихо и незаметно утрачиваем собственную человечность. Книга на сайте «Фантома» — https://phantom-press.ru/product/golodnyj-priliv/ #фантомпресс #амитавгош

У зла всегда есть имя, и оно обязательно должно быть названо публично. Даже если это неприятно и больно. Произойти это может лишь спустя годы и даже десятилетия, но должно произойти обязательно. Не ради мести и даже не ради справедливости в привычном смысле. Назвать зло по имени — это «контрацепция» против возвращения этого же зла под новой личиной, но с той же сутью. Это смогли сделать в Руанде. А в некоторых других странах — так и не смогли, пригласив не до конца погребенное зло из могилы прямо в дом. «…Мы знали тех, кто нас убивал, — это были наши соседи, друзья, с кем мы вместе работали, кого избирали. Первым, кто умер у меня на глазах, был старик Беркимас. Он сидел на траве и молился. Когда его облили бензином и подожгли, он не сдвинулся с места. Потом я видел, как дядю Бертена и тётю Женевьеву разрубили на куски мачете. Мы с матерью, бабушкой и двоюродными сёстрами сумели убежать. Но по холму всюду ходили убийцы, тропы перекрыли заставами. Не зная, куда деваться, мы вернулись к себе. Дом горел. В хлеву коровы бились в агонии — убийцы посчитали, что коровы тоже виновны, что они тоже тутси. Заметил нас Гаспар, соседский мальчик, и передал остальным. Когда он родился, моя бабушка была рядом, и он пил молоко из одного с нами кувшина. Мы слышали, как убийцы спускаются по соседнему холму, как идут в нашу сторону и поют о том, как нас истребят. Мне нельзя было там оставаться. Я выжидал, чтобы мама открыла глаза и я мог проститься с ней. Но она их не открыла. Я выпустил руки двоюродных сестёр, встал и побежал. Но всего через пару метров дорогу мне преградил Кот. Я помню, как он улыбнулся, как крикнула за спиной мама и под каким углом скользнуло лезвие мачете. Сегодня мне двадцать три. Из-за раны у меня часто бывают головные боли, из-за них сложно подолгу сосредотачиваться. По этой причине мне пришлось бросить учёбу. Сегодня я здесь единственно для того, чтобы засвидетельствовать, что сидящие передо мной люди были среди убийц. Я жду, что эти люди или кто-либо из собравшихся скажет мне, что стало с моей семьёй и где лежат их тела. Благодарю.» Гаэль Фай «Жакаранда» (пер. Тимофея Петухова)  #фантомпресс #гаэльфай

19 августа случился юбилей у Джонатана Коу. «Реальное время» и Екатерина Петрова момент не упустили — и опубликовали отличный материал и о Коу, и о его последнем (на данный момент) вышедшем у нас романе «Проверка моей невиновности» (пер. Шаши Мартыновой). Рекомендуем — и материал, и роман, и самого Коу, конечно же (которого, чуть запоздало, но тепло поздравляем от имени всего «Фантома» и всех наших читателей). 📗Детектив о стране, потерявшей общую реальность …После «Борнвилла» (2022) Коу вернулся к интонации романа «Какое надувательство!» и соединил ее с метатекстовым детективом о современной политике. На конференции в загородном доме произошло убийство, появились тайные ходы, загадочная записка, пропавшие телефоны и подозрение, что один из участников заговора скрывает настоящие цели. Коу работает с правилами уютного детектива: загородный дом, эксцентричный сыщик, тайный проход, загадка, которую нужно разгадать. Во второй части действие переносится в Кембридж начала 1980-х, а Коу обращается к жанру dark academia («темная академия»). Третья часть романа меняет уже не только время и жанр, но и принцип повествования. Две женщины по очереди рассказывают историю и возвращаются к расследованию убийства. Здесь Коу вводит тему субъективной и объективной истины и спрашивает, какой способ повествования лучше передает многослойную реальность. …Жанр романа выдвигает свои требования. В детективе нужно установить, кто виноват. В политической хронике — понять, что произошло с британским консерватизмом. Автофикшен заставляет сомневаться в границе между личным воспоминанием и вымыслом. Коу соединяет эти задачи в одном романе и заставляет разные формы повествования проверять друг друга. В этом смысле название книги символично сразу в нескольких направлениях. «Проверка» относится и к расследованию, и к попытке установить истину, а «невиновность» — к вине персонажа и к наивности человека, который хочет разобраться в происходящем. Подробнее — https://realnoevremya.ru/articles/404839-uyutnyy-detektiv-o-neuyutnoy-britanii #фантомпресс #фантом_пресса #джонатанкоу #проверкамоейневиновности

Роман «Секрет матерей» Софи де Баэр (пер. с французского Нины Хотинской) — это, конечно, прежде всего история семейного молчания, материнско-дочерняя (хотя мужчины и сыграют там свою роль — и лучше бы не играли). Но есть в нём и другая линия, не менее важная. Линия эта — про «парижиков». Petits-Paris, сироты и подкидыши парижских приютов, которых почти полтора века, с середины XIX и до 1970-х, эшелонами свозили в нищий Морван и раздавали крестьянским семьям на прокорм. Вроде бы благое дело, разве нет? И выгодное — крестьяне получали с «парижиков» двойной доход: они были и бесплатной рабсилой, и источником субсидий от государства. Целый край десятилетиями жил с этого промысла — французы называли его «индустрией кормилиц». У Софи де Баэр за одним из героев встаёт как раз эта судьба всех детей издалека, отданных в чужой дом, где они всегда будут если не лишними (выгодно же), то чужими, на птичьих правах, и где «своими» им не стать никогда. Вот тут-то книга де Баэр и обнаруживает созвучие с другими нашими книгами, вроде бы далёкими по стилю, жанру и проблематике. В «Бешеном» Соржа Шаландона (пер. Александры Васильковой) государство свозит обездоленных детей за высокие стены и делает вид, что заботится, — да, у него это колония-тюрьма на острове, а у де Баэр крестьянский двор, только по сути они оказываются в чём-то близки. Как у де Мюльдер в «Колыбельной для рейха» (пер. Александры Васильковой), детей сортируют по «пригодности», а равнодушие, перетекающее в насилие, маскируется под порядок и заботу. И вспомним Чиджи в «Книге вины» (пер. Анны Гайденко), где детей растят в идеальных приютах — вот только Чиджи понадобился альтернативный мир, где Гитлера успели взорвать, а у де Баэр Морван настоящий, и «индустрия кормилиц» — не фикшн. Как это обычно и бывает в наших реалиях, зло в этом романе никто не устраивал нарочно — оно просто сложилось, обросло привычкой, стало укладом, экономикой, нормой. Де Баэр рассказывает обычную семейную историю — но за ней встаёт история уже целой страны, которую Франция очень долго старалась если не забыть, то замолчать. #фантомпресс #софидебаэр

«…Смысл литературы в том и состоит, чтобы помочь нам добраться до глубинных слоёв жизни и получить опыт, которого у нас никогда прежде не было» «Кокон» Чжан Юэжань (пер. с кит. А. Перловой) — гораздо менее «книжный» роман, чем два других наших китайских романа — «Одинокая ласточка» и «Карта утрат». Хотя книжная тема в нём присутствует: эпиграф отсылает к Теккерею, звучит «Анна Каренина», многие герои тянутся к писательству. И всё же роман пронизан подлинно книжным духом сильнее, чем милые современные безделицы о книжных магазинчиках и кофе. Просто эта тема, как часто бывает в китайской прозе, раскрывается через отсутствие. В «Коконе» возникает обескниженный мир после Культурной революции: уцелевшие фолианты превращаются в архаичный реквизит, валяются вперемешку с капустными кочанами — как метафора забытого знания и травмы, зарытой в памяти. Здесь нет пылающих книжных костров (хотя в реальности они были — и появляются в других романах, например у Мо Яня). Но весь текст романа во многом держит тихая мысль: литература — едва ли не единственная сила, способная разорвать «кокон молчания» вокруг тёмных страниц прошлого — как семейного, так и общего. А мир без книг, без чтения и без понимания прочитанного неизбежно превращается в инферно, где «ценность жизни», «совесть», «человечность» постепенно теряют смысл. Для Чжан Юэжань текст — не просто «попытка к бегству» от груза прошлого, а нечто большее: попытка перекинуть мост понимания между поколениями «отцов» и «детей». Ведь именно опыт понимания — один из немногих, который литература действительно способна передать. «Кокон» — роман о том, как слово и мысль появляются там, где долго было молчание. И о том, что без книг это невозможно — хотя, увы, не всегда возможно и с ними. Он не спешит объяснять и поучать. Ждёт, пока читатель замедлится, перестанет искать чёткий посыл, перестанет требовать ясности — и только тогда начинает работать. Поэтому «Кокон» стоит читать медленно — вслушиваясь в едва заметные тени, намёки, силуэты. В то, что в другой оптике можно было бы написать яркими красками. Но выиграл бы от этого текст? Едва ли. #фантомпресс #чжанюэжань

Для меня Красная строка - один из самых важных моментов года. Есть, конечно, и предвкушение встречи с одним из любимых городов, и ожидание объективно лучшего в России книжного фестиваля. Но главное - понимание, что я проведу три дня в окружении единомышленников, которых вдохновляет то же, что и меня, которые стремятся постоянно узнавать больше о новых странах, народах, о забытых страницах прошлого, которые приоткрывают многие книги Фантома. Для меня это, в первую очередь, не работа, а возможность вдохновить людей теми книгами, что я искренне люблю, которые углубили мое представление о мире и замотивировали меня все активнее познавать его во всех удивительных проявлениях. Но и не в меньшей степени это возможность вдохновиться историями и отзывами увлечённых людей, которые приходят к нам на стенд (многие - не первый год) зачастую не столько за книгами, сколько за глубоким и увлекательным общением (а из пятиминутного диалога с Виталием иногда можно почерпнуть больше знаний и фактов, чем из углубленного курса истории). И в этом году, несмотря на наши связанные с изменением локации опасения, что никто не придет на фан-встречу, людей пришло больше, чем мы представляли в наших смелых мечтах. И несмотря на ливни, после которых фестиваль превратился в локальный размытый приливами островной архипелаг из нашего "Голодного прилива", и на тот факт, что мы с Виталием превратились в самые довольные в мире выжатые лимоны, у которых есть силы только плавать в коктейле наподобие тех, что пьет героиня "Побега в Тоскану", мы не могли бы быть счастливее. Счастливее хотя бы потому, что мы своими глазами видим - даже в самые тяжёлые времена есть такое невероятное множество людей, которые находят время и силы для узнавания нового, сопереживания даже самым неоднозначным героям а, значит, все еще верят и в людей, и в силу знания и печатного слова.

Татьяна Соловьева @GartenundStrassen о "Голодном Приливе". Амитав Гош. «Голодный прилив» (Фантом Пресс, пер. Марии Александровой) Дельта Ганга и Брахмапутры, тысяча островов, которые дважды в день ныряют под воду и выныривают обратно, тигры, выходящие ниоткуда, и мангры, которые не просто захватывают землю, а стирают при этом время. Место называется Шундарбун. Место — главный герой герой этой книги. В один поезд до Каннинга садятся два человека, которые в нормальной жизни не сказали бы друг другу и слова. Она — Пия, цетолог из Сиэтла, бенгальского не знает, зато определит спинной плавник иравадийского дельфина с полутора километров. Он — Канаи, переводчик из Нью-Дели, владеет шестью языками, не считая диалектов, и совершенно точно знает, чего стоит каждый человек в вагоне, — по обуви. Она немедленно обливает его чаем. Он немедленно приглашает ее в гости. Обоим по-своему повезло. Третий — Фокир, ловец крабов, не умеющий ни читать, ни писать, вылавливающий Пию из мутной воды в тот момент, когда она уже перестала понимать, где верх. Тут роман по-настоящему и начинается: два человека, не имеющие ни одного общего слова, несколько дней плывут в пятиметровой лодке и работают — она со спутниковым навигатором, он с обломками черепицы и наживкой, — и обнаруживают, что их занятия каким-то чудом совпадают до метра и до минуты. Изучение речного дна и ловля крабов, идеально попадающие в такт – Гош тут делает то, что мало кто умеет: превращает производственный процесс в любовную сцену, не прикоснувшись ни к чему, кроме эхолота. Параллельно вторая книга внутри книги — тетрадь покойного дяди Нирмола, школьного директора, недосостоявшегося поэта и вечного человека упущенных возможностей, который за тридцать лет не написал ни строчки, а потом за одни сутки перед катастрофой написал всё. Через него в роман входит история Мориджапи — острова, куда пришли беженцы, чтобы построить себе страну, и который правительство решило вернуть тиграм. Осада, разрушенные колодцы, холера, и романообразующий лозунг: «Мориджапи чарбона» — наше место там, где мы. Здесь схлестнулись в любви два способа жить: Нилима, которая тридцать лет строила больницу на компромиссах с властью, и Нирмол, который на старости лет влюбился в революцию и в чужую мечту. Гош не был бы Гошем если бы не сломал в какой-то момент хребет уютной производственной идиллии. Сперва ночной сценой деревенского самосуда над тигром, после которой Пия обнаруживает, что человек, с которым она понимала друг друга без слов, понимает мир совсем иначе. А потом прямым спором между Канаи и Пией про тех же тигров и людей. Поднимается циклон, и шторм запоздало объясняет читателю, что все сотни страниц до он учился чувствовать – воду, небо, природу вокруг. К середине вы обнаруживаете, что научились слышать, как крабы подтачивают дамбу, а к концу — что вся эта медленная вода была разбегом. Для того, чтобы понимать друг друга, иногда не нужны слова, а иногда и они бессильны. Буря в этой книге забирает почти все написанное — и оставляет то, что записано не было. Подробнее #фантомпресс #амитавгош

...Мы как-то подсчитали, что физический предел для одного фантомовца за выставочный день — 250-300 проданных книг. Если, конечно, не переходить в режим шаурмье: взять бабки, выдать дежурную улыбку, пробить, "Свободная касса!". Так можно и больше. Но нам надо как в том анекдоте - "А поговорить"? Ответить на вопросы, что-то рассказать, порекомендовать. Иногда даже поспорить. Иначе какой смысл вам идти именно на встречу с издателем - купить книгу теперь гораздо проще на маркетплейсе. Но вы приходите не только за книгами, но и за живым разговором с людьми, которые любят книги так же, как вы. Нам просто больше свезло: мы читаем их чуть раньше. А видим ли больше, понимаем ли лучше — ещё вопрос. На экспертность высшего порядка мы вообще не претендуем. У нас другая работа: открыть книге дверь и вывести её в свет — примерно как Наташу Ростову на первый бал. Дальше она уже сама, с божьей и блогерской помощью. Хотя, конечно, получается так, что на выставках мы торгуем не столько книгой, сколько ее отражением в нашем внутреннем. Тут профессиональный блогер, а порой и нейросетка, справятся лучше: все оттенки, отсылки и смыслы найдут и аккуратно и лаконично сложат в текстовую мандалу без лишних рефлексий. А мы с этим не справляемся, у нас слишком много личного: эту книгу ждали два года, над этой спорили, эту переводили почти бесконечно, а в эту кто-то из нас просто влюбился и теперь пристает с ней ко всем проходящим. Впрочем, Фантом никогда не был просто бизнесом — хотя кассовые чеки к вечеру действительно разлетаются снежным ковром по всему стенду - но они ли главное? К слову, о книжном бизнесе вчера говорили на одной из встреч «Красной строки». Само это выражение теперь звучит немного странно. Если хочется настоящего бизнеса, вокруг хватает занятий куда прибыльнее - насилие, пропагандистские нарративы, нефть, алкоголь, еда. А книги для нас давно стали скорее способом существования в мире Зазеркалья и страшных чудес. Выставки — редкая возможность обнаружить, что людей с этой довольно странной формой существования вокруг неожиданно много. Личному вроде бы не место в корпоративном блоге - тут полагаются анонсы, новинки и прочая завлекуха, чтобы побольше покупали. Но после четырёх выставочных дней даже каналу трудно притворяться просто фантомным информбюро и рекламной говорилкой. Спасибо Екатеринбургу, читателям и команде «Красной строки». Мы уезжаем усталые, немного оглохшие, обескниженные и... с приятным ощущением, что всё то, что мы делаем, даже с творящимся вокруг "Концом света" (уже прочли?), до сих пор зачем-то нужно. ...Кажется, на следующую "Красную строку" придется приезжать в ещё более расширенном составе, чтобы окончательно не скатиться в режим "Свободная касса!". Чтобы было больше настоящего, больше общения. Больше "Фантома"... ...Пока все искреннее и настоящее, включая хорошие книги, не стало в этом чокнутом мире фантомами. Уже без кавычек. #фантомпресс #екатеринбург #краснаястрока

Кто-то обсуждает новинки, а кто-то — книги, которые вышли уже какое-то время назад. Русскому переводу «Северного леса» Дэниела Мейсона (пер. с англ. Светланы Арестовой) скоро исполнится три года — казалось бы, самое время переместиться на дальнюю полку. Ничего подобного. В августе «Северный лес» опять читают и обсуждают по всей Америке. 10 августа — книжный клуб Knox County Public Library в Теннесси. 12-го — большая летняя читательская программа библиотек Boothbay Harbor в Мэне. 20-го сразу две встречи: Messenger Public Library в Иллинойсе и Центральная библиотека Бруклина. 23-го обсуждение пройдет в Summit House в западном Массачусетсе — почти на родной территории самого романа. 25-го — книжный клуб King County Library System в штате Вашингтон, 27-го — Clayton Book Club в Денвере. Впечатляюще для книги, вышедшей в 2023 году. У нас примерно та же история, только измеряем мы ее менее академически — коробками. На выставках «Северный лес» исправно заканчивается одним из первых, сколько бы мы его ни привозили. Так случилось в Смоленске, потом в Архангельске; есть подозрение, что Екатеринбург тоже не станет исключением. Наверное, книга берет тем, что в ней есть нечто гораздо более простое и редкое, чем литературная игра: ощущение места, которое существовало до нас и, хочется надеяться, переживет нас. «В минуты отчаяния она ищет прибежища в лесах прошлого. Они становятся ее личным Архивом, а сама она — Архивариусом, и со временем она убеждается, что единственный способ не рассматривать мир как историю утрат — это рассматривать его как историю перемен. При жизни она грезила этими древними лесами, но то, что предстает ее взгляду, чудеснее любых фантазий. Небо, черное от птиц, зеленые луга, где пасутся лоси и олени. В долинах звучат трели давно исчезнувших лесных певунов (теперь она их различает), смех детей могикан, волчий вой. В реках столько рыбы, что, кажется, можно гулять по воде. Призрачные стрекозы, трутовики, вязы — по тысяче ангелов на каждой травинке.»  Иногда для хорошей книги этого достаточно. #фантомпресс #дэниелмейсон #северныйлес

Интеллектуал, аристократ, красавец (пусть со стеклянным глазом). И главное — человек, искренне обожающий книги… Ну как не влюбиться в такого? А не стоило бы. Граф-Герцог — один из самых опасных персонажей «Невидимой библиотеки» Марии Сарагосы (пер. с испанского Анны Уржумцевой), и вовсе не потому, что он злодей в классическом смысле. Он не добр и не зол. Он не размахивает оружием и не стремится уничтожить мир. Он просто улыбается — спокойной и беспощадной улыбкой. И книги (а заодно и люди) сами идут к нему в руки. В его облике есть что-то хищное: волчья красота, холодный взгляд, идеально выверенные движения. Он всегда вежлив, почти галантен, умеет быть опасным. И никто до конца не понимает, на чьей он стороне. Возможно, потому что он всегда только на своей. Граф-Герцог — редкий тип книжного антагониста: человек, который любит книги так же страстно, как и герои, но любит их иначе. Для одних книги — память, сопротивление, надежда. Для него — добыча, игра, искусство владения. Он не уничтожает литературу — он присваивает и монетизирует её. В мире, где библиотеки горят, а история переписывается, такие люди особенно опасны. Они выглядят спасителями, говорят правильные слова, могут даже проявить щедрость — и всё равно остаются хищниками. Потому что их любовь к книгам, как материальному объекту, не равна любви к слову, что уж там говорить о людях. Наверное, именно поэтому он так притягателен. И именно поэтому — ему нельзя доверять. #фантомпресс #мариясарагоса

«Эта ужасная боль никогда не исчезнет, но её может подхватить морской бриз, развеять, ослабить, а прилив унесёт её остатки, утянет боль на глубину. Пусть прилив скроет то, что должно быть скрыто от людских глаз.» Иногда книга говорит нам больше, чем кажется. Тут неизбежно проснётся тезис о «вчитывании» — но если простая по форме книга позволяет в себя вчитать что-то важное, оставляя пространство для глобальных идей, а порой и провоцируя читателя к этому… Недооценивать такую книгу явно не стоит. Новый роман Марии Оруньи «Что скрывает прилив» — вроде бы традиционный герметичный детектив, разве что с кантабрийским акцентом и атмосферой. Без претензии на что-то философское. Но на более глубинном слое «Что скрывает прилив» — прямая полемика с мейнстримным «романом о травме». Литература давно приняла травму как опору человеческой самоидентификации, объяснение и оправдание любых странностей и поступков. Чем подробнее карта повреждений — тем, кажется, честнее разговор. В итоге литературная история человека становится бесконечным реестром катастроф, а тело — картой боли. «Что скрывает прилив» населён жестоко травмированными персонажами: от измученной Валентины Редондо до молодого теннисиста, у которого авария в двадцать один год отняла здоровое тело, выдав взамен новую судьбу. Орунья не отрицает эту боль, только вот, вопреки шаблону, не обещает исцеления и не превращает боль в романного идола. Лучше, возможно, не станет. Но можно продолжать жить — не с мешком старых костей за спиной, а после и вопреки случившемуся. Довольно несовременная мысль. Почти неприличная в нынешнем контексте. Орунья выходит за рамки не только тренда, но и жанра: детектив обычно обещает восстановление порядка — убийца найден, можно выдохнуть. Орунья пользуется этим обещанием ровно настолько, чтобы читатель не заметил, как параллельно разворачивается совсем другой разговор. Про то, из чего вообще сделан человек. И что остаётся, когда внешнее рушится. В финале всплывает шотландское слово «байданд» — девиз клана Гордон, сокращение от bide and fecht, «крепко стоять и сражаться». Жить не сетуя за пределами боли и пережитого. И делать то, что должен. #фантомпресс #марияорунья