Империя и Мир

Последнее искушение Прометея Эпилог, часть 1 I. Марш — И перестань наконец так смотреть. Как будто впервые видишь, как толпа забивает праведника. Павел поднял голову. Галлион улыбнулся. — Что? — Ты слышал. Павел побледнел. — Я не понимаю. — Тогда напомню. Иерусалим. Молодой человек. Слишком много говорит. Потом смотрит вверх. Потом говорит, что видит открытое небо. Павел отступил на шаг. — Замолчи. — Потом его выводят за город. — Замолчи. — Свидетели снимают одежды. Павел закрыл глаза. — И складывают их у ног одного очень полезного молодого человека. Галлион подошел к Павлу совсем близко. — Ты ведь тогда тоже не бросал камни. Ты просто стоял рядом. Павел открыл глаза. — Я был другим человеком. — Вот это мне особенно нравится. Значит, всё-таки можно стать другим человеком. Галлион посмотрел на площадь. — Его звали Стефан, — сказал Павел. — Я знаю. Павел резко посмотрел на него. Галлион пожал плечами. — Ты почему-то всё время удивляешься, что Рим умеет читать. С площади донёсся резкий, ритмичный и невероятно тяжелый ударный звук. Люди у ворот расступились. На площадь вывели коня. Животное было огромным. Тёмная шея блестела от пота. Грудь казалась шире белокаменных арок. Конь шёл спокойно, но каждый удар копыта по камню был слышен так, словно площадь состояла из меди. Галлион оживился. — Вот. Наконец хоть кто-то сегодня выглядит достойно своей должности. Конюх остановил животное у ступеней. — Македонский? спросил Павел. Галлион удивлённо посмотрел на него. — Начинаешь замечать полезные вещи. Он провёл ладонью по шее коня. — Македонский. Как почти всё, что здесь изображает армию. Он сказал это почти с гордостью. — Ахайя — мирная провинция, Павел. Сенаторская. Здесь проконсулу полагаются ликторы, писцы, парочка когорт, auxilia, городская стража, ну и люди для дорог, портов и тех случаев, когда философия внезапно становится практической. Он кивнул на площадь. — Как сегодня. Потом похлопал коня по шее. — Легионы стоят там, где Империя ещё должна что-нибудь доказывать. Здесь мы уже всё доказали. На дальнем конце площади раздалась команда. И снизу опять начало подниматься оно. Павел узнал его прежде, чем понял, что узнаёт. Глухой удар. Первый, второй, третий, потом десятки. Под арками, в проходах, за стенами оно лязгало, скребло камень, ударяло медью о дерево, железом о железо, человеческой костью о то, что было изготовлено для человеческой плоти. Будто под Коринфом находился другой город. И из его проходов выходили люди. По четыре. По восемь. Потом эти люди переставали быть людьми. Сначала исчезали лица. Потом исчезала их походка. Потом расстояние между телами становилось одинаковым. Щиты вставали на одну высоту. Копья находили один единственный угол. Калиги одновременно касались земли. Кожа. Деревесина. Ткань. Железо. Плоть. Всё занимало предназначенное место. Когорта строилась.

Играл с сайентологами методологами попросили подсобить новому поколению, прошу извинить, возвращаюсь. Следите за новостями, короче )

Ну что, квириты, готовы на Эпилог апостольского цикла или не очень? Потому что мне кажется, что «Суд» кое-кто кое-где кое-как еще переваривает, причем с не совсем определенным результатом. Грубо и по-солдафонски надежно, прошу поставить либо 👍 – продолжаем торопить события Либо 👎 – лучше не надо, мне и так всё понятно. (В итоге я всё равно сделаю как считаю нужным, но надобно спросить).

Но есть и хорошие новости, как говорится. Washington Post как всегда врет – с нашей стороны выступило от силы три юриста, причем два носят погоны ) В остальном почти правда. Хотя пока это просто draft. США и Россия добились удаления из проекта ООН по автономному оружию ряда ограничений на применение ИИ, пишет The Washington Post со ссылкой на участников переговоров и изученные документы. На переговорах в Женеве из текста убрали требование, чтобы человек проверял выбранные ИИ военные цели перед нанесением удара. Также были исключены положения о необходимости учитывать этические аспекты и о том, что такие системы должны работать "предсказуемо" и "надежно". По данным WP, в последний день переговоров американская и российская делегации примерно 15 часов добивались изменения документа. У каждой стороны работала команда примерно из десяти юристов - почти вдвое больше, чем у других делегаций. Переговоры проходят в рамках попытки ООН выработать международные правила применения смертоносных автономных систем, способных самостоятельно выбирать и поражать цели. Пока согласованный документ не имеет обязательной юридической силы, однако в ноябре страны вновь соберутся в Женеве и должны решить, начинать ли переговоры о полноценном международном договоре. США и Россия, как пишет WP, выступают против юридически обязательных ограничений на автономное оружие. (Оригинал статьи Вашингтон Поста тут)

Сергей Лавров о курдских Сирийских демократических силах (СДС) Встречаются два друга: — Представляешь, вчера узнал, что я куколд. — И как ты это понял? — Да жена объяснила, пока я в шкафу сидел. — Что, реально? Надо проверить. — А мы это еще посмотрим! (Там у него на этой пресс-конфе еще дюжина подобных бенгеров, но этот самый сочный, кмк, потому что курды – хорошие претенденты на титул лохов века Но. 1, но оказывается даже они не смогли достичь такого уровня самоуничижения)

Последнее искушение Прометея, часть 3 (начало) Суд (3/3) (2/3) — Ты позволил. — Да. — Это одно и то же. — Нет, Павел. Галлион приблизился к нему. — Если ты когда-нибудь станешь тем человеком, которым, как мне кажется, станешь, запомни эту разницу особенно хорошо. Он снова посмотрел на толпу. — Это совсем не одно и то же. Внизу раздался странный треск. Наверное, ломали палку. Или кость. Павла вырвало. Галлион не усмехнулся а просто как-бы буднично и печально сказал: — Я же говорил, что прикажу очистить бему. От нечистот. И медленно подошел к Павлу. — Цепь заставляет человека идти туда, куда он не хочет. Он уже говорил почти ему на ухо. — Нить делает кое-что лучше. Павел закрыл глаза и сжал кулаки. Его шатало. Но приступ рвоты остановился. — Не смей. — Ты сам попросил продолжение легенды. — Я ничего у тебя не просил. — Все просят. Галлион посмотрел на площадь. — Просто разными словами. Или как тут, булькающими варварскими звуками из разодранной гортани, полной невинной крови. Он поднял руку. Павел открыл глаза. То, что некогда было Сосфеном, лежало на камне. Несколько человек ещё пытались ударить тело ногами, однако теперь между ними вдруг появились солдаты. Они не никого не били. Просто стали стеной. И толпа подчинилась. Галлион опустил руку. Павел посмотрел на ликторов. Потом на толпу. Потом на человека в броне, всё ещё державшего его за локоть. — Ты поднял руку. — Я поднял руку. — Они поняли. — Именно. Галлион улыбнулся. — Власть начинается задолго до приказа. И продолжается долго после того, как приказы становятся ненужными. Он подошёл к краю бемы. — Сосфена отнести к врачу. Вряд ли о нем кто-то услышит впредь, но мы обязаны заботиться о приличиях. Старший ликтор привычно кивнул. — Остальных? Галлион пожал плечами. — Они пришли судиться. Пусть уходят с решением. Проконсул повернулся к Павлу. — А тебя я отпускаю. Галлион посмотрел на руку человека в броне. Тот немедленно отпустил Павла. Павел всё равно не двинулся. Галлион заметил это. Конечно, заметил. — Вот теперь, — сказал он, — Прометей стоит без цепей. Павел поднял на него глаза. — И что дальше? — Не знаю. Галлион улыбнулся почти ласково. — Теперь это и есть твоя проблема. Он сделал шаг вниз. Потом остановился. — Впрочем, одну вещь я всё-таки знаю. Павел ждал. — Когда будешь писать о власти, не лги. — Я не лгу. Галлион посмотрел на Сосфена, которого уносили через площадь. — Все философы лгут. А ты все еще надеешься стать философом. — Ты не знаешь, что я напишу. — Разумеется. Галлион снова посмотрел на него. — Я всего лишь знаю, что люди захотят прочесть. С площади доносились отдельные крики. Толпа уже расходилась. — Ты напишешь, — продолжил Галлион, — что власть носит меч не напрасно. Молодой центурион на площади уже давал последние распоряжения у лужи крови под платформой. — Потому что это правда. Галлион подошел к креслу проконсула, и отвернулся от собеседника. — Но если хочешь написать что-нибудь действительно полезное, добавь то, чего люди обычно не понимают. — Что? — «И Галлион не обращал на это внимания». Павел вздрогнул. Галлион рассмеялся. — Успокойся. Это была шутка. Это напишешь не ты. Но Павел уже давно начал замечать детали. Даже если не всегда понимал, что к чему. Галлион спустился ещё на одну ступень. Теперь он стоял ниже Павла. Это почему-то было хуже всего. — Ты спрашивал, кто кукловод. Павел ничего не спрашивал. Но теперь это уже не имело значения. — Я тебе расскажу, почему наш разговор не окончен.

Последнее искушение Прометея, часть 3 (начало) Суд (2/3) (1/3) Сейчас они стояли пред бемой совсем другие. Совсем нарядные. Совсем торжественные. Совсем иные. Совсем чужие. Совсем потерянные. Сердце Павла сжалось от страшной жалости и страшного предчувствия. — Но пришли ко мне с вопросами о словах. Сосфен хотел что-то возразить. Однако встретился взглядом с легионером напротив и осекся. Галлион поднял палец. — О словах! Второй палец. — Об именах. Третий. — И о их собственном законе. Теперь он посмотрел на Павла. Лицо его всё ещё было невозможно рассмотреть. Солнце слепило так, что мрамор казался призраком. Павел почувствовал, как человек в броне рядом с ним чуть ослабил пальцы на его локте. — Я не буду судьёй в этом. Рим в этом – не судья. Последние слова Галлион произнёс не громче остальных, но отчётливо. И поднял руку. — Разбирайтесь сами. Павел вдруг всё понял. Слишком поздно. — Галлион! Проконсул чуть повернул голову. — Не надо! Впервые за всё время в голосе Павла появился страх. — Что именно? — То, что не надо! Галлион улыбнулся. — Как хорошо мы понимаем друг друга. И опустил руку. Ликторы сделали шаг назад. Только один шаг. Вслед за ними когорта охраны сделала шаг вперед. И этого оказалось достаточно. Сосфен возмущенно воскликнул и попробовал подойти к трибуне. Молодой, слишком юный центурион спокойным и выверенным жестом вынул из ножен гладий и хладнокровно, почти небрежно ударил раввина тупым навершием рукоятки прямо в лицо. Сосфен отпрянул, обливаясь кровью. Между обвинителями и площадью больше ничего не было. Павел посмотрел вниз. И увидел лицо Бога. Оно состояло из тысячи лиц. И среди этих тысячи лиц многие, слишком многие чтобы это было случайностью, были по телосложению похожи на человека из брони и пыли, который его держал за локоть. Полетел первый камень. Сосфен закричал. Потом кто-то ударил его. И вдруг вся площадь поняла, что можно. Остальные обвинители бросились вниз со ступеней, но там их уже ждали. Люди били их кулаками, палками, сандалиями, булыжниками. Кто-то смеялся. Кто-то кричал. Кто-то, судя по сквернословию, ещё минуту назад вообще не знал, почему и кого бьёт. Павел рванулся вперёд. Рука на локте стала железной. — Отпусти! Человек в броне посмотрел на него почти с сожалением. — Мне приказано сохранить тебя. — Их всех убьют! — Возможно. — Галлион! Проконсул стоял рядом. И смотрел. На небо. — Останови их! — Почему? Павел не сразу нашёл ответ. Внизу Сосфен исчезал. Толпа сомкнулась над ним. — Потому что ты можешь! — Вот именно. Галлион сказал это очень тихо. Павел замер. — Вот именно поэтому. Он повернулся к площади. Легионеры стояли неподвижно. — Ты хотел увидеть лицо Бога, Павел. — Это не Бог. — Конечно. Галлион усмехнулся. — Это народ. И Сенат. И квириты. Рим. Ты. Я. Мы. Он дал словам повиснуть между ними. Внизу снова ужасающе, утробно, закричали. Павел успел увидеть, как человек бил прямо в горло Сосфена. Успел увидеть, что человек носил перчатки для панкратиона. Павел закрыл глаза. Он слышал как страшно, неумолимо, чавкали удары железных рук о каменную мостовую, и межу ними захлебывалась плоть. — Я ведь только что отказался быть судьёй. Павел заставил себя посмотреть на Галлиона. — Ты это устроил. — Нет. Я просто много чего знаю о том, что делают люди, когда между желанием и поступком убирают стражника. Нет ни иудея ни эллина, Павел? Может быть. Но уверен ли ты в этом прямо сейчас? Павел опять посмотрел вниз. Теперь он понял, почему обвинителей пропустили именно на эту ступень. Почему стража стояла именно там. Почему ворота открыли именно тогда. Почему человек в плаще сказал: «Пора». — Это убийство. Галлион посмотрел вниз и пожал плечами. — Пока нет. Но люди стараются. — Прикажи им остановиться. Галлион впервые повернулся к нему всем телом. — Ты должен это запомнить. Павел смотрел на него уже с неприкрытой ненавистью. Галлион, кажется, остался доволен. Он указал вниз. — Где сейчас кукловод? Павел молчал. — Покажи мне его. Я стою здесь. Галлион развёл руками. — Я никого не бью.

Последнее искушение Прометея, часть 3 (начало) Суд (1/3) Пока Павел неподвижно смотрел на проконсула, как ниоткуда возникла фигура в дорогом плаще цвета мокрого пепла, стремительно и бесшумно прошла через весь зал и остановилась перед вратами. — Пора. Сказала фигура. — Да, открывай Ответил Галлион. Фигура привычно и медленно открыла засовы. Обернулась, поклонилась в направлении будущего апостола, но не вежливо, а скорее инстинктивно. Посмотрела ему в глаза. И ушла. Павел побледнел. – Видишь ли, Павел заговорил проконсул, и как бы запнулся. – …видишь ли, Павел, о наших разведчиках говорят что они все на одно лицо. Не запоминающиеся. Неприметные. На самом деле это примета дилетантов. Наших важнейших людей невозможно выявить по совсем другой причине – они такие примечательные что всем кажется что их видели повсюду. Павла опять стошнило. Двери открывались. — Сядь на скамейку, Павел. Павел только сейчас заметил что всё это время он стоял около грубой, но добротной конструкции из дерева и прямых углов. Павел также подумал, что всё это время он заставлял себя не упасть навзничь на холодный, мраморный пол, и забыться навеки. И сейчас ему говорят слова, от которых он способен рухнуть. Павел сел на скамейку и заплакал. — Ты никогда не видел лицо Бога. Эти слова сейчас ему говорил человек в простой, но белоснежной тоге, сидящий на простом но добротном стуле. Эти слова сейчас Павел говорил самому себе. Но Галлион был неумолим. — Я сейчас покажу Его лицо тем, которые боятся даже произнести его имя. Так боятся, что скоро это имя забудут. Галлион повернул к Павлу голову, но не глаза. — Я знаю Его имя. В зал, чрез отпертые врата, спокойным и мерным шагом, в белоснежных хитонах, скрывающих броню, входили ликторы. Их тяжелые, обитые железом и медью, калиги – дань традиции и ритуалу – выбивали новые искры на старом мраморе. Павел это заметил. Павел давно начал замечать детали. Даже если не всегда понимал, что к чему. — Смотри, как забавно Павел повернулся. Галлион встал. — Узник – ты, а вести под охраной будут меня. И вышел на трибуну. Павел к своему ужасу осознал, что площадь уже давно была заполнена людьми. Их рёв чуть ли не сбил его с ног. Галлион стоял, окруженный ликторами, на беме. — Встать! Это Павел услышал издалека и сзади, но так громко и ясно, что сразу понял, что надо встать, надо пройти десять шагов, надо встать рядом с проконсулом, и стоять на том расстоянии от проконсула, который укажет человек из брони и пыли, который сейчас его вежливо, почти нежно, взял за локоть. Сейчас, на трибуне, он возвышался над толпой, но толпа смотрела только на Галлиона, и на обвинителей, которых отряд особой стражи пропустил на нужную ступень бемы. Обвинители разительно отличались от толпы. Они смотрели только на Павла. Павел потупил взор. Солнце слишком слепило. А потом посмотрел на Галлиона, и не смог увидеть его лица. Оно было скрыто светом, как мраком. Галлион поднял руку. Толпа замолчала не сразу. Потом стало тихо. — Вот – человек! Кто обвиняет этого человека? Один из стоявших на ступени сделал шаг вперёд. Его черный, богато украшенный клобук казался кляксой среди белых колонн. Пятном на чистом надгробием. Огромным недоразумением. Ошибкой. Начальник синагоги Сосфен заговорил. Он был бледен, но говорил хорошо. Даже очень хорошо. Но не долго. Потому что Галлион кивнул и отвернулся, как учитель кивает ученику, правильно но слишком дословно повторившему урок. Павел в негодовании открыл рот. — Нет. Галлион даже не посмотрел на него. — Молчи. Ты уже говорил. — Я ещё ничего не сказал. — Именно. По толпе прошёл смех. Галлион дождался, пока он закончится. — Если бы речь шла о преступлении против Рима, против обычая Рима, против закона Рима, — сказал он, — или о каком-нибудь злодеянии против человека, я бы выслушал их. Он говорил негромко, но площадь почему-то слышала каждое слово. Галлион холодно посмотрел на обвинителей. Павел только сейчас понял, что их одежды были подобраны под случай. Обычно они ходили в хитонах, как местные. Как он сам.

Take up the bodies. Such a sight as this Becomes the field but here shows much amiss. Go, bid the soldiers shoot Других комментариев на уже прошлый день не будет. Слишком противно все это.

Последнее искушение Прометея INTERMEZZO (начало) Авторский комментарий: сей краткий intermezzo служит трем госпожам: - необходимости указания, почему легенда, якобы выдуманная Галлионом, является притчей о будущем (и, возможно, нашем настоящим), и не только в политическом смысле слова «будущее». - возможности напоминания, что данный цикл текстов не появился просто так, а является очередной манифестацией систематики, о которой мы говорили уже давно, если не всегда. - случайности повода перезалить иллюстрацию, которая тогда была еще доступна всем, а сегодня только по обстоятельствам. Прометея должны видеть все. Ecce homo novus. Если возможно, проявите сострадание. ПС: последний штрих: этот концерт состоялся в ноябре 2022 года в гигантском холле бывшей фабрики печатных дел (Printworks) в городе Лондон. Через пару месяцев она закроется окончательно. Существуют планы ее заново открыть в этом году для культурно-музыкального дела, но воз и ныне там. Короче, лучшей иллюстрации я для вас не нашел. )

Последнее искушение Прометея, часть 2/2 (Начало ч.2) Человек в тоге посмотрел на Павла почти доброжелательно. Снизу, как из недр земли, поднималось что-то громадное, тяжелое, лязгающее, множественное, с скрежетом отпирающее засовы под лай коротких команд. Павел невольно съежился. — Сейчас ликторы приведут нас с тобой на платформу. Обвинители начнут говорить. Я остановлю их. Скажу, чтобы разбирались сами. Потом прикажу очистить бему. Можешь даже не готовить речь. Я уже всё рассудил. — Почему? Галлион посмотрел сквозь него. — Если нам подсуден весь мир, неужели мы недостойны быть судьями в мелких делах? Разве ты не знаешь, что мы будем судить и ваших титанов – или как вы их называете, ангелов? Что тут говорить о житейском. Он улыбнулся. — Запиши и это когда-нибудь. Человек в тоге, известный как Луций Юний Галлион, в прошлом Луций Анней Новат, усыновленный Луцием Юнием, брат Луция Аннея Сенеки и Марка Аннея Мелы, проконсул провинции Ахайя, занял место на неприметном кресле из старого дерева. Шаги становились громче.

Последнее искушение Прометея, часть 2/1 (начало) 2. Легенда Галлион повернулся к Павлу и заговорил. В лучах солнца его тога светилась так, что лицо говорящего казалось черным. — Представь себе, что однажды орел не прилетел. Павел настороженно молчал. — Утром Прометей просыпается на скале и ждет муки. Но небо пусто. Потом Прометей замечает, что скоба в камне раскололась. Может быть, Геракл прошел ночью. Может быть, Зевсу надоело. Может быть, просто железо устало. Неважно. Он пожал плечами. — Прометей свободен. Он произнес это почти весело. Павел из-за солнца уже почти не видел контуры его фигуры. — Цепи лежат рядом, Кавказ перед ним. Можно идти куда угодно. Фигура, облаченная в свет, вдруг выбросила вперед руки молитвенным жестом. — Только он не может встать. Павлу внезапно стало плохо. — Тысячи и тысячи лет на камне, Павел. Мышцы забыли движение. Ноги не держат. Руки ничего не помнят. Кости иссохли. — Но он счастлив. Впервые ничто не держит его. Галлион улыбнулся. — И тогда появляется человек. Не бог. Это важно. Человек. Человек несет маленькую деревянную крестовину, какие используют кукольники. От которой обычно свисают нити. Но нитей на ней нет. Павел смотрел на Галлиона как смотрят на казнь. Его тошнило. — Прометей смеется. Потом пытается подняться. Падает. Еще раз. Снова падает. Человек кладет крестовину на камень. — Решение твое. Галлион наклонился вперед. — И тогда Прометей взял цепи. Те самые. Которыми его приковал Зевс. — И собственными руками протянул их человеку. На беме воцарилась тишина. Галлион поднял руку, словно держал невидимую крестовину. — Человек продевает цепи через кольца, привязывает их к нитям, натягивает — и Прометей встает. Он не стоял так тысячу лет. Галлион сделал рукой едва заметное движение. — Шаг. Еще одно. — Еще шаг. — И Прометей заплакал от счастья. — Видишь? — сказал человек. — Теперь ты можешь идти куда захочешь. И это была правда. Потому что человек шел именно туда, куда хотел идти Прометей. Поначалу. Галлион опустил руку. — Вот такую историю греки почему-то не рассказывают. Павел сквозь зубы прошептал: — Потому что это не история о Прометее. — Разумеется. Галлион улыбнулся. — Наконец мы понимаем друг друга. — Ты придумал эту историю. — Значит, имею право не знать конца. — Кукольник подчинил его? — Возможно. — Тогда это притча о тирании. Галлион покачал головой. — Если бы человек просто подчинил Прометея, это была бы очень скучная притча. — Тогда о чем она? — Например, о том дне, когда Прометей впервые захотел пойти налево, а человек — направо. Павел ждал. — Вот этого я не знаю. Галлион снова улыбнулся. — Может быть, человек повернул направо. — Тогда Прометей стал рабом. — Может быть. — А может быть? — Может быть, человек тоже повернул налево. Павел нахмурился. — Тогда ничего не произошло. — Именно. Галлион наклонился к нему. — И Прометей еще один день не узнал, свободен ли он. Может быть, однажды Прометей заметит, что ни он, ни человек не выбирает дорогу. — И что тогда? — Не знаю. Галлион посмотрел на свои руки. — Ведь самое интересное произошло раньше. — Когда? — Когда он сам отдал цепи. Галлион медленно, степенным шагом, поднялся на подиум. — Вот почему меня беспокоит твоя фраза. — Какая? — О власти. Галлион поправил тогу. — Зевсу не нужно было объяснять Прометею, что цепи установлены Богом. Он посмотрел на Павла. — Твоему будущему кукольнику это объяснение пригодится. Снизу донеслись голоса. Галлион прислушался. — Они хотят обвинить тебя в том, что ты убеждаешь людей чтить Бога не по закону. — Я знаю. — Нет. Ты знаешь обвинение. А я уже знаю решение. Он поднялся. — Я тебя отпущу. Павел посмотрел на него. — Ты еще не выслушал их. — Мне незачем. Галлион почему-то еще раз поправил складку тоги. Его лицо изменилось. — Если бы речь шла о преступлении или злонамеренном поступке, я обязан был бы их выслушать. Но они принесут мне спор о словах, именах и вашем собственном законе. Лицо Галлиона выражало отвращение. — Я не намерен быть судьей этого. И поэтому мое судейство необратимо.

(Коротко на полях) «Но есть и хорошие новости» В личке просят прокомментировать цирк, извините, ЦИК и сикс севен извините 56 и 57%. Ну комментирую я уже давно с божьей и апостольской помощью (см. выше), а что касается доброй весточки, то хорошие новости состоят в факте, что такие цифры нам говорят об одном: наша родная власть никуда исчезать не собирается и к мифическим деточкам в оксфордах / оффшорам на Мальдивах релоцироваться не готовится, у нее далекоидущие планы и долгоиграющие намерения. Минус в том что эти планы и намерения естественно коснутся практически каждого, но на этом стояла и стоять будет наша земля (и далее по тексту).

En attendant, предлагаю перед публикацией следующей части рассказа, в которой Галлион расскажет миф о Прометее (скорее всего, как всегда, в интерпретации Галлиона), медитировать рассмотреть и подумать над следующей личной иллюстрацией моего личного скромного propos. Потому что она не только меня касается, эта иллюстрация. Раньше говорили «аллегория». Сегодня это слово потеряло значение. Но в аллегории ничего случайного нет.

(Начало) Опасная именно потому, что прекрасная. И да. Этого ты тоже еще не говорил. Павел долго молчал. Потом как-то гортанно и сдавленно спросил: — Кто тебе сказал? — Никто. — Тогда откуда ты знаешь? — В Дельфах за такой ответ берут деньги. Он отвернулся. — А мой брат дал бы гораздо более длинное объяснение. Он любит объяснять неизбежное платоническими идеалами. Галлион снова посмотрел на площадь и слегка улыбнулся. — Он тоже иногда знает вещи, которых знать не должен. Павел молчал. — Не беспокойся. Семейные тайны Аннеев не имеют отношения к твоему делу. Пока. Галлион медленно прошел к краю бемы. — Мы, римляне, до такой мысли не додумались. Вроде. Мы говорим: власть существует потому, что существует Рим. У него есть огонь, очаг, сенат, законы, налоги, легионы, дороги, тюрьмы, храмы, и вот этот камень под моими ногами. Для управления людьми этого вполне достаточно. Он постучал сандалией по плите. — А ты хочешь дать нам нечто гораздо большее. Он поднял глаза. — Небо. Павел сказал: — Ты судишь слова, которых я не произносил. — Нет. Я как раз не собираюсь тебя судить. Галлион рассмеялся. — В этом вся прелесть нашего разговора. Он спустился на одну ступень. — Когда-нибудь какой-нибудь император, царь, прокуратор, префект, жрец, полководец или мелкий сборщик податей прочтет твою фразу и впервые в жизни почувствует себя не просто необходимым злом. А частью устройства мироздания. «Нет власти не от Бога». Повторил медленно, словно пробовал фразу на вкус. — Ты понимаешь, что сделал? — Я этого не говорил. — Скажешь. — Ты искажаешь смысл. – Для этого смысл и существует, искажая его, мы достигаем истины. – Ты судишь будущее. — Нет. Галлион покачал головой. — Я любуюсь им. Галлион сделал паузу. Подошел ближе. — Ты ведь знаешь историю вашего Иисуса. Павел поднял голову. — Я не о воскресении. Я о префекте. Еще пауза. — Понтии Пилате. Имя прозвучало буднично. — В Риме помнят наместников, Павел. Особенно тех, после которых остаются жалобы. Галлион посмотрел куда-то мимо него. — Мне всегда была интересна одна деталь этой истории. Не знаю конечно, как именно все точно происходило. Ты кстати тоже не знаешь. Но в вашей памяти сохранился выбор. В нашем архиве тоже. Он развел руками как на кресте. — Один человек или другой. — Иисус или преступник. — Именно. Галлион кивнул. — Вы думаете, это рассказ о Пилате. Он покачал головой. — Нет. Это рассказ о толпе. Он вернулся на бему. — Пилат, если ваша история верна, сделал то, что власть делает особенно охотно: позволил людям назвать своей волей то решение, которое власть затем исполнит. Вот удивительная вещь. Галлион почти рассмеялся. — Римский прокуратор обладает imperium. За ним солдаты. За солдатами провинция. За провинцией Рим. Он развел руками. — И этот человек спрашивает толпу, кого ему отпустить. — Он хотел спасти невиновного. — Возможно. Галлион кивнул. — Именно поэтому история хороша. Он посмотрел вниз, туда, где вскоре должна была собраться толпа уже вокруг другого римского судьи и другого проповедника. — Власть обнаружила, что решение выше ее предназначения. И подарила его народу. Павел сказал: — Они выбрали Варавву. — Вот именно. Галлион повернулся к нему. — А потом каждый получил невиновность. Тишина. — Пилат мог сказать: я лишь исполнил их волю. — Народ мог сказать: решение вынес прокуратор. Он пожал плечами. — Совершенность. Но не конец истории. Павел смотрел на него. — Ты хочешь сказать, что люди не должны выбирать? — Нет. Галлион покачал головой. — Варрава, дай ему выбор, точно выбрал бы правильно. Потом раскаивался бы, может быть, но потом. Я хочу сказать, что человек способен отдать свою свободу именно в тот момент, когда ему кажется, что он ею пользуется. Он сел. — Если верить Вергилию, то мы уже входим в новый, золотой век. Ваш век. Но есть фигура, которую вы предпочитаете не замечать. Галлион замолчал, потом внезапно улыбнулся. — Знаком тебе миф о Прометее? — Знаком. — Ты знаешь старую историю. Он посмотрел куда-то за Павла, словно видел скалы гораздо дальше Коринфа. — Есть другая.

Последнее искушение Прометея 1. Встреча — Молчи. Галлион поднял руку прежде, чем Павел успел заговорить. — Я знаю, что ты собираешься сказать. И приблизительно знаю, что скажут они. Поэтому сбережем время. Его скоро будет не хватать. Он посмотрел через край портика вниз, на площадь. За колоннадой светился Коринф. Раб возле возвышения поливал плиты водой, чтобы прибить пыль. Через несколько минут сюда должны были привести обвинителей, писца, особый отряд стражи; следовало выслушать формулу обвинения, решить, имеется ли предмет для римского суда, произнести несколько слов, которые писец внесет в протокол, и перейти к следующему делу. Всему этому Галлион мог позволить свершиться. — Садись, Павел. Тот остался стоять. — Как хочешь. Галлион усмехнулся. Он сейчас не восседал на кресле проконсула, а спокойно сидел на краю каменного возвышения, свесив одну ногу со ступени. Тога была подобрана небрежно. — Вы, восточные люди, удивительно любите стоять перед властью. Даже когда власть предлагает вам сесть рядом. До суда оставалось немного времени, но ликторов еще не было. «Как ему это всё должно казаться странным» – невольно подумал Галлион, и продолжил: — Они скажут, что ты убеждаешь людей чтить Бога вопреки закону. Ты скажешь, что никакого преступления не совершал. Потом они станут объяснять мне ваш закон. Потом ты станешь объяснять мне вашего Бога. Он посмотрел на Павла. — Я решил избавить нас обоих от этого. Он коснулся ладонью каменной плиты рядом с собой. — Знаешь, как называется это место? Сейчас можешь говорить. — Βῆμα. Павел произнес слово медленно, словно греческий внезапно стал ему чужым, чуждым языком. Галлион кивнул. – Бема. В прямом смысле – «шаг». Несколько ступеней, каменная площадка и человек наверху. Забавное олицетворение власти, не находишь? Галлион встал. Поднялся на одну ступень. — Один шаг. Теперь он оказался выше Павла. — И вот уже я могу тебя судить. Он спустился обратно. — Еще один шаг. Они снова оказались почти на одном уровне. — И уже нет. Галлион улыбнулся. — Мой брат написал бы отсюда страниц сорок о природе государства. Ты его знаешь? — Слышал прозвище. Сенека. — Этого достаточно. Иногда мне кажется, Луцию всю жизнь только и требовалось, чтобы люди слышали его имя. Галлион снова сел. — Хотя он хороший человек. Он выдержал паузу. — Насколько философ вообще способен быть хорошим человеком. Павел нахмурился. — Ты не любишь философов? — Напротив. Я вырос среди них. Поэтому знаю меру предосторожности. Галлион смотрел на площадь. Павел молча смотрел на Галлиона. — Философ сначала объясняет тебе, почему нужно презирать власть, потом оказывается воспитателем будущего властителя. Павел потупил взор. — Не осуждай его. Возможно, это и есть самая честная философия. Галлион провел пальцами по краю плиты. — Ты тоже ведь философ. — Нет. — Вот как? — Я проповедую истину. Галлион рассмеялся. — Это и хотел бы сказать каждый философ, если бы ему хватило наглости. Павел промолчал. — Но у тебя есть преимущество. — Какое? — Мы потратили восемь столетий, чтобы построить власть снизу вверх. От отца к роду. От рода к общине. От общины к городу. От города к республике. От республики к человеку, которого теперь нам приходится называть первым среди граждан, чтобы не произносить другое слово. — Rex. — Тише. Галлион улыбнулся. — Камни иногда доносят. Он снова посмотрел на Павла. И спустился с бемы. Теперь они стояли почти на одном уровне. Галлион посмотрел Павлу прямо в глаза. — Ты скажешь однажды: «нет власти не от Бога.» Павел изменился в лице. — Вот именно. Галлион улыбнулся. — Ты еще этого не написал. Тишина стала другой. — Не бойся. Я не пророк. Пророков в этой провинции достаточно без меня. Особенно в Дельфах. Он повернулся в сторону гор. — Я просто слишком долго служу Риму и слишком часто разговариваю с людьми, которые почему-то уверены, что история начинается с них. Он снова посмотрел на Павла. — «Всякая душа да будет покорна высшим властям». Меч не зря мы носим. Так ведь? Павел ничего не ответил. — Прекрасная фраза.

По случайным обстоятельствам день Выборов совпал с Йом-Кипуром и некоторыми другими обстоятельствами кинетического порядка, но так как я не еврей, извиняться мне не обязательно (кроме перед Богом – впрочем, в этом и суть Судного Дня). Однако все равно прошу прощения за задержку и публикую первую часть анонса выше.

Последнее искушение Прометея Холст, масло, кристалл, цифры, кремний, электричество, человеческий замысел, машинное исполнение, вполне конкретное вдохновение, 2026 н.э. и (с). К дню (дням? дну?) выборов считаю уместным до поры до времени завершить историю о Павле публикацией, которая до поры до времени закроет вопрос выбора если не окончательно, то достаточно основательно. В отличии от бесконечного словесного поноса высокого эпистолярного стиля как в предыдущих сообщениях, текст этот, хоть и также более чем полностью насыщен прямыми цитатами к первичным источникам, требует более вдумчивого и внимательного подхода к отсылкам, так как предельно близко отражает реальность даже там, где она казалось бы выдумана. Поэтому выкладываться текст будет постепенно в течении дня субботы и обретет эпилог в качестве толкования. Гиперссылки активирую соответсвенно. А пока предлагаю «промедитировать» над «картиной». В ней считай уже всё сказано. Спокойной ночи. 1. Встреча 2. Легенда — (Intermezzo) 3. Суд 4. Эпилог – часть 1: Марш - часть 2: Тело - часть 3: Камень - часть 4: Герой - часть 5: Солдат - часть 6: Одиннадцать человек - часть 7: Animula - часть 8: Свет - часть 9: Человек в белом - часть 10: Противник - часть 11: Добрый путь 5. Послесловие

Продолжение, и итог истории Павла, конечно, последуют. Ведь скоро придется выбирать.

(ч.6) (начало) Свобода, выданная узнику, особенно хорошо выглядит в моем отчете. О собственной смерти не заботься. Возможно, меч. (Это привилегия гражданина, а ты же гражданин.) Крест для тебя был бы слишком буквальным и вульгарным завершением. После твоей смерти произойдёт следующее. Письма соберут. Разногласия назовут обстоятельствами. Обстоятельства назовут контекстом. Контекст будут восстанавливать люди, для которых твои города станут интересными слоями земли. Рим не падёт. Запомни это как исходное условие, а не как угрозу. Никогда не исчезнут старые боги. Но императоры примут твоего Бога. На Форуме в итоге будут пасти коз. (Со временем этот форум расширится до Луны А козопасы останутся.) И епископ Рима над неснятыми плитами будет писать, как ты, письма всем народам. Он назовёт себя рабом рабов. И будет требовать, чтобы короли целовали ему ноги. Не смейся. Формула проверена. Власть, назвавшая себя служением, освобождается от необходимости признавать себя властью. Не нужно, чтобы люди знали Всю подноготную. Наследство надёжнее, когда наследник считает имущество даром небес. Так операция переживёт архив. Это её основное требование. Мы не создаём религию для Рима. Религия для Рима умрёт вместе с старым Римом, как умерли клятвы сенаторов, и умрут гении кесарей и даже та курица, которая отказалась есть зерна перед битвой. Мы создаём Рим, которому не нужен даже Рим. Пойми, Савл: мы не хотим, чтобы христиане служили Империи. Это слишком мало. Мы хотим, чтобы после Рима никто из живущих не сможет представить всемирность иначе, чем по-римски. Мы сокрушаем монолиты. Мы созидаем вечную мозаику. Осколки. Разные все. Всё разное. Всё подлежит замене. Всё ничего не значит в отдельности. Но всё подчиняется форме. Единый закон. Единое тело. Единая истина. Единый центр. Одна история, в которую должны быть включены все народы. Один суд в конце времён. Одно гражданство, которое важнее местного происхождения. Один человек, чья добровольная смерть установила мир между небом и землёй. Pax romana достигнутая кровью одного ради множества. Тебе это ничего не напоминает? Не отвечай. Ты ведь не философ. И не чиновник. Посмотри на волчицу. Ты должен верить, что всё это произошло с тобой. Иначе не сработает. Исполнитель, который знает операцию, остаётся исполнителем. Исполнитель, который считает операцию собственным спасением, становится апостолом. Поэтому после Дамаска мы больше не свяжемся с тобой. Ты будешь проклинать нас. Ты будешь бежать от наших солдат. Требовать суда по нашим законам. Пользоваться нашими дорогами. Писать на языке, который понимают наши города. И всякий раз, когда Империя поможет тебе, ты назовёшь это Провидением. Это правильно. Наилучший агент — не тот, кто скрывает хозяина. Наилучший агент — тот, у кого хозяина действительно нет. Ведь цель операции — не обман. Обман заканчивается, когда обнаружена правда. Наша цель — создать такую правду, внутри которой вопрос об операции потеряет смысл. И последнее. У Дамаска, когда услышишь: «Савл, Савл, что ты гонишь Меня?» — не удивляйся множественному числу, скрытому в одном лице. Ты гнал людей. Ответит тело. Это и есть всё последующее христианство: множество, говорящее «Я»; мертвец, говорящий «жив»; поражение, говорящее «победа»; Закон, объявляющий собственный провал своим исполнением; Израильский Мессия, становящийся Богом всех народов; римская казнь, переживающая Рим как знак милосердия; и ты — человек, отправленный арестовать парочку беглецов, который вернётся из Дамаска с ордером на всю историю. Распоряжение после прочтения не сжигать. Оставь его в дорожной сумке под сухарями. На третьи сутки оно исчезнет. Ты решишь, что его и не существовало. Только тогда можно начинать. FINIS