Дмитрий Львович Быков

Вопросы на Один принимаются здесь. Тема лекции — школьный роман.

А это финал нашей рэп-оперы «Беспредельщица» по мотивам драмы Островского «Бесприданница». Эх, братцы, слышали бы вы, какую музыку Иващенко написал! Бог даст, услышите. И если у нас получится сделать в Рочестере концерт Жени Алексеева, я там это — вы не ослышались — спою. Так что молитесь, чтобы не получилось. ЛАРИСА Ах! Да! Надо было вовремя, теперь уж все равно! Ах! Да! Навек теперь оборвано печальное кино. Вот так, хочется-не хочется, судьба родной земли - Она была красавица, она была молодчица, но вы не сберегли. Безденежье, безгрошие, нет воли кораблю... Вы люди все хорошие, и я вас всех люблю, И меркнет взор опаловый, и на устах печать, И Лары Огудаловой вам больше не видать! Быть может, от лукавого, быть может - от Христа, Была она, да канула, земля теперь пуста, Хватает азиатчины, и праздников, и бед, Но все слова растрачены, и Лары больше нет. ХОР (во главе с Островским) Эх-ма, нет тебя больше, девица-душа! Эх-ма, поле да болото, а больше ни шиша! Эх-ма, горе без ума, фляга да шалман, Волки да овцы, казАки да махновцы, поле да туман. ОБЩАЯ АРИЯ Летит осений дом, процесс необратим, Все сказано. И сказка, и урок, и бедность, и порок - Все связано. Над Волгой шум дождя. Не надо ни вождя, Ни кормчего, Пора уже, прости, в конце произнести: Все кончено. Ни чистого лица, ни лучшего конца, Ни выхода. Отвергнуть эту слизь и честно разойтись - Вся выгода. Ни шири, ни высот. Борзая не спасет И гончая - Летит такая дичь, что глазом не постичь. Все кончено. Нет больше светлых снов, нет больше точных слов - Тоска точна. Певцы родной земли старались, как могли, Достаточно. И жалко языка, и смотрят облака Уклончиво - Но честному певцу стесняться не к лицу, Смущаться не к лицу, смеяться не к лицу: Все кончено.

Атмосфера дачного романа: Матовые плоскости тумана — Через лес, со стороны реки, Над травой, над глиной старой свалки. Смутный вечер. Засыпают галки, Осы, мотыльки и червяки. Чуть желтеет полоса заката. Дождь прошел, и облачная вата Валиками сбилась на восток. Капля набухающим грузилом Повисает на листке бузинном И стекает на другой листок. Девочка с соседнего участка, Старая подруга, сероглазка, — В ватнике, на чурке, у костра. У соседа слева есть гитара. Рядом с ним сидит другая пара — Чей-то гость и чья-нибудь сестра. Счастлив тот, кто возле водокачки Достает бычок из первой пачки С тайным отвращеньем к табаку, Заглушая дымом запах росный, Столь прекрасный, что почти несносный, — Так что благо этому дымку! Жизнь сладка, пока она невинна. Жизни стоит только половина Первой трети; дальше — тишина. Дуб шумит, участок осеняет. Лишь душа себе не изменяет И всегда к себе обращена. Что там ни случится, за забором, За зеленым, дачным, над которым Полоса закатной желтизны,- Лучшего не будет. В том и дело: К новизне стремится только тело, А душа страшится новизны. В окнах занавески кружевные, На стекле потеки дождевые, Под березой пляшет комарье… Есть у мира черная изнанка, Но душа — повсюду иностранка: Этот опыт — лишний для нее. Атмосфера дачного романа, Запахи июльского дурмана… Скоро заметет, запорошит, Скоро выйдет месяц из тумана, Скоро вынет ножик из кармана, — Всех нас без разбору порешит.

https://republicmag.io/posts/118029

Бэбз вырастил на собственной грядке к 1 сентября. Никто не верил, но он упорно удобрял, поливал, колдовал… Для Новой Англии, по-моему, достижение.

Из Classic news КАСАТИК Драма в стихах Сцена изображает Московский педагогическй университет. Владимир Путин проводит открытый урок для будущих педагогов. Перед ним сидят педагоги в штатском и студенты в возрасте от сорока до сорока пяти. ПУТИН Я прежде этой темы не касался, Но педагогам следует учесть... Ты видел, как медведя рвет касатка? Ну, не одна, а пять, допустим, шесть... Медведь живет на севере, в Канаде, На полюсе гуляет босиком. Касатки же – они живут в команде, Они живут стадами, косяком. В арктических широтах так и надо -- Законы жизни, знаете, жестки... И вот когда они собьются в стадо, То прямо рвут медведя на куски! Вот прямо на куски медвежьей туши... ПЕДАГОГ В ШТАТСКОМ Конечно, рвет! Но уточните, где? Медведь же ходит все-таки по суше, Косатка – кит и плавает в воде. ПУТИН (отмахиваясь) Учитель, мля... Вам только бы поправить... За мелочи цепляетесь, фискал! А вдруг ему захочется поплавать? Как мне, когда я амфоры искал? Допустим, он поплыл. И тут касатка – Шесть экземпляров вылезли из нор! Тогда ему приходится спасаться. А как спастись? Естественный отбор! Кто смел – тот съел, понятно без подсказки. Цепочка пищевая – будь здоров. Все благородно, то есть по-пацански, Все как у нас, как говорит Лавров... ПЕДАГОГ В ШТАТСКОМ Нам кажется, что мы по ходу бредим. Поправьте, так сказать, свои очки. Касатка не питается медведем, Касатка с ним не видится почти! ПУТИН (с досадой) Да что вы мне – касатка да касатка! Я объясняю вам закон войны! Стремленье суверенного – кусаться. Бей первым, как учили пацаны. Я просто объясняю вам причину, Которая погнала нас на СВО. Слон топчет тигра, тигра ест мужчину, Мужчина мучит женщину, и все! Какой-то лох глядит, охреневая, Как мы соседей жрем двенадцать лет, А это все цепочка пищевая, Закон еды, других законов нет. Чему нас учит Джек, допустим, Лондон? Как говорят в Америке, велкАм! В краю суровом, в племени голодном Обычно старцев отдают волкам. Чему нас учит Фридрих, скажем, Ницше? Ведь так же и у крыс, и у мышей: Кто в пишевой цепочке будет низше, Тот в бытовой окажется вышей. Мы просто можем, потому что можем, Мы будем, потому что с нами Бог, А на закон и право, предположим, Мы ложим, потому что мы не лох... ПЕДАГОГ В ШТАТСКОМ Все это так с мышами и белками, И вектор эволюции толков: Когда ты окружил себя волками, В конце концов и сдохнешь от волков. Зачем тебе для яркого примера Касатка с плавниками и хвостом? Мы все тебе покажем непременно, Но на примере более простом. (Подходит к Путину и откусывает ему голову). Рулят экологические ниши! В России все сурово искони: Ты сам хотел – по Дарвину, по Ницше... ГОЛОВА ПУТИНА Хочу в Гаагу! БИОЛОГ В ШТАТСКОМ Поздно, извини.

Сегодняшний пример про пищевую цепочку, конечно, удивительно нагляден. Чтобы мы понимали — но не «в каком мире мы живем», но «в каком мире он живет». Жаль, что никто ему в детстве не подбросил «Взаимопомощь как фактор эволюции» Кропоткина или «Условия абсолютного добра» Лосского, а этолога Лоренца советская наука, кажется, не приветствовала наряду с кибернетикой (но это не точно). Ведь человек не животное, он живет по законам социальным, а не биологическим, и для него взаимопомощь не обязательна. Кажется, после недели музыковедения нас ждет идея эволюционизма и этологии. И это скорее полезно.

https://www.patreon.com/dmibykov/posts/167991303?utm_campaign=postshare_creator После «Сна смешного человека», в котором уже недвусмысленно узнается автор (и отчасти протагонист «Записок из подполья»), -- становится очевидно, что мир «Бобка» -- это и есть мир людей, сознательно и добровольно отпавших от Бога, не решающихся даже из могилы воззвать к Абсолютному Существу. Но в пятой главке «Сна» протагонист делает страшное открытие: оказавшись на идеальной планете, он одним своим присутствием растлил счастливое племя, обитающее там. «Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собою всю эту счастливую, безгрешную до меня землю. Они научились лгать и полюбили ложь и познали красоту лжи». Упоминание трихины вызывает в читательской памяти, разумеется, сон о трихинах из эпилога «Преступления и наказания» -- но уже в совершенно ином освещении. Описывая свое воздействие на счастливых и невинных людей неизвестной планеты, Достоевский, в сущности, воспроизводит алгоритм действий Бога: он дал этим людям страдание и научил ценить его красоту; он дал им сомнение и мысль, любовь и ревность, искусство и ложь – одним словом, все, что составляет сложность и красоту жизни. Мир до Бога был невинен, но безнадежно скучен. Бог – то творческое начало, которое приносит в мир страдание, но и смысл. Посмертное бытие оборачивается либо слиянием с почвой (вариант «Бобка»), либо слиянием с Богом («Сон смешного человека»). Но тогда понятен и сон Раскольникова о трихинах, и страшная фраза Порфирия Петровича, обращенная к Раскольникову (а в Порфирии Петровиче узнается – и внешне, и внутренне – автопортрет Достоевского): «Станьте солнцем, вот вас все и увидят!». Как может убийца – и убийца не только старухи-процентщицы, но и кроткой Елизаветы, -- стать солнцем, стать Богом? Но разве Бог не убивает свои создания – или по крайней мере не становится свидетелем их смерти? «Я люблю смотреть, как умирают дети» -- эта строка из стихов Маяковского сказана никак не от имени автора, или уж от имени того Автора, которым создан весь мир. Теория Раскольникова провозглашает человека равным Богу, способным принимать решения, сопоставимые с божественными; Кириллов в «Бесах» посягает на самоубийство именно потому, что только самоубийство делает человека равным Богу, позволяет отнять у самого себя главный божественный дар – жизнь как таковую. И тогда становится ясно, что трихина – не микроб, не ложное убеждение в своей правоте, как вот уже два века учит нас русская критика; трихина – это то, что только и делает человека человеком. Это свободная воля, которая выше закона и выше правды. Эта свободная воля есть у Раскольникова – и у Сони, которая тоже «преступила». Брак Раскольникова и Сони – это не брак двух раздавленных, растоптанных людей: это Адам и Ева нового мира, вкусившие от древа познания – и такой ценой вернувшиеся в рай. Из доклада "Две версии посмертного бытия у Достоевского. "Бобок" и "Сон смешного человека".

Уже выкладывал это сравнительно недавнее стихотворение, но, как часто бывает, тогда не совсем его понимал. БИБЛЕЙСКИЕ БАЛЛАДЫ ЮДИФЬ Все было, Господи, все было! И вал посадок, и режим Похожи на чужое мыло С приставшим волосом чужим. Противна братская могила. Давай отдельно полежим. Чужая кровь, чужие пятна, Смешки в общественном строю, Все тот же круг, туда-обратно: Круги в аду, круги в раю... Чужая пытка мне отвратна: Подай мне личную, мою! Ночной звонок – и все по схеме, И всякий транспорт – воронок. Все бремя разделял со всеми -- Так будь хоть в смерти одинок. Так задыхаешься всем телом, Покуда новая Юдифь Не станет в доме опустелом Свои порядки наводить, Проветрит мир, пропахший серно, Прорвет его сгущенный зной, Где даже участь Олоферна Поманит влажной новизной. Юдифь, осада есть осада. Какая может быть пощада Для женщин, старцев и сирот? Для взора больше не отрада Ни самый нежный контур зада, Ни самый свежий женский рот – И полусфер твоих не надо Тому, над кем навис сфирот. Ты для меня -- Шахерезада, Но, так сказать, наоборот. И жажда новых ощущений Достигла, кажется, у нас Таких неслыханных значений, Что смерть нам будет в самый раз!

Я редко увлечен и редко удручен. Ты славно все устроил, Боже: Коль скоро все умрут, то смысла нет ни в чем. А если все бессмертны — тоже.

Вот так Дмитрий Быков* предварил свой текст «Про лето» для Republic-Weekly: «Дорогая редакция! Наверное, это совсем не то, чего вы ждете, и уж подавно не то, что вам нужно. Но я так долго старался писать то, что нужно редакциям! Это занятие стало внушать мне стойкое отвращение, особенно после того, как выяснилось, что закрыть любую редакцию и тем самым обнулить смысл всего написанного — проще простого. Давайте я напишу о том, какие мысли и чувства лето вызывает лично у меня. Глядишь, и еще кому-то пригодится». НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC» Получился один из самых необычных текстов Быкова в истории Republic. Обязательно почитайте! * Минюст считает «иноагентом»

Вопросы на Один принимаются здесь. Тема лекции — Травля как литературный жанр

От души рекомендую новый конкурс на babook. Крайне жизнеутверждающий. Победителя определяют читатели — но и я! https://babook.org/posts/4710?fbclid=IwdGRjcAT4dNxwZG9mBWZkaWQWUNH5FHz6_ab4DozpO6LnHm4Ee5HJ2WV4dG4DYWVtAjExAHNydGMGYXBwX2lkCjY2Mjg1NjgzNzkAAR6wN6W0WUlMpU6HYORW1dr5lPg1ZREFA91GbN0s_O4BjG4T5Jbkijepsl_JUQ_aem_Bssfo2a9CbTQlgbZbxzWvQ

С Софьей Богатыревой (Денвер, лекция «Роковая женщина как литературный тип» Не зря живу!

+++ Привержен водке наш народ, Вину и колбасе. Никто не верит, что умрет, Но умирают все. Я много лет не пью совсем, И колбасы почти не ем, И знаю, что умру, И соотечественников средь, Коль объективно посмотреть, Я как бамбуковый медведь Иль даже кенгуру. И в силу этих-то причин, Столь экзотичных здесь, Я не умру — из всех один — Или умру не весь.

Ужас, господа, не в том, что по возвращении релокантам будут говорить: вы сбежали, а мы тут бедствовали. И боролись. Число боровшихся сразу окажется семизначным. Многие из них будут в погонах. Но ужас не в этом. Конечно, тем же релокантам будут говорит: да ну, нафталин, вы там оторвались и выродились, дайте дорогу молодым. Короче, все, что говорили в девяностых Аксенову и Войновичу. Любить и хвалить будут только тех, кто не доживет. Вообще не дожить до чего-либо — единственный в России способ не разочаровать и не разочароваться. Но подлинный ужас в том, что как только государство перестанет быть главпреступником —вспыхнет и расцветет преступность низовая, частная. Государство-убийца поделится на тысячи частных убийц, мы вернемся во времена рэкета, шантажа и уличных стычек, да и семейного насилия меньше не станет. И никакой оттепели — государство, скорее всего, обрушится полностью и ничего контролировать не будет. Тоска будет не по сильной руке — она успеет дискредитировать себя, — а по собянинским цветочкам и плиткам. Не представляю политической силы, которая захотела бы взять на себя ответственность за этот ад: разве что какой-нибудь криминальный клан. И виноват, конечно, окажется не Путин — а те, кто приближал падение Путина, в том числе уехавшие. Диктатура просматривается при любом сценарии, альтернативой диктатуре будет дикое поле. А Украина никого из русских не примет — даже тех, кто горячо ей сочувствовал. Мир, лишившийся главного врага, в полном соответствии с «Верлиокой» развалится на тысячи мелких склок и конфликтов, и все это в условиях такого экономического упадка, что девяностые покажутся раем. Да их и помнить будет некому. Тогда и настанет черед понимать Бродского, который не вернулся.

«Мы умудрились взять у русской революции лучшее, что вообще можно с нее стрясти: молодую любовь и романтику» НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC» 35 лет назад, 19 августа 1991-го, в Советском Союзе начался путч: сотрудники КГБ заперли Горбачева на даче в Форосе, по приказу министра обороны СССР Дмитрия Язова в Москву были введены войска. Заговорщики пытались сорвать подписание нового союзного договора, но проиграли. А победил Борис Ельцин. Писатель, колумнист Republic Дмитрий Быков* вспоминает о том, что он сам делал в эти августовские дни, а также дает совет российской молодежи, чем в первую очередь следует заниматься в случае внезапного падения режима. * Минюст считает «иноагентом»

Позднее лето Я вообще завишу от погоды — Как гипертоник, да, хоть я и не,— Сильней, чем от общественной свободы И от числа погибших на войне. А. Г. 1. (На мотив «Фонариков») Какое пышное, торжественное лето, Какая наглая, беспечная жара, Деревья сытого, ликующего цвета В квадрате пыльного московского двора! О сочетание, которым славен август,— Тревожно, празднично, цветуще и мертво! Оно мне нравится, хоть я ему не нравлюсь, Но мне взаимности не нужно от него. Как пахнут Азией арбузы, груши, дыни, Какими бучами и паузой какой! Какие шахские, багдадские твердыни Роятся тучами над Яузой-рекой! Всей этой лености на грани новой смуты, Всей этой роскоши и пыльному рванью, Всей этой бренности – осталось полминуты, Но до чего она беспечна на краю! Я, если что, всегда завидовал природе, Ее животному, пещерному уму, Ее терпению, свободе, несвободе, Ее доверию к неведомо кому. Кошачьей вольнице нужна причина, что ли? Собачья преданность не ведает торгов. Есть ситуации, когда свобода воли Скорей проклятие богов, чем дар богов. Я в том же статусе – и сетовать не вправе, Я в том же возрасте, на том же рубеже, Я к той же гибели несусь в ее составе, И запах тления мне чудится уже. Нагие станции вприглядку, чай вприкуску, Провалы памяти, седая борода,— Я с той же скоростью качусь к тому же спуску, И дай мне Бог того же мужества тогда. 2. Памяти Дидурова Как написать о позднем лете? Его печаль воплощена В одном разомкнутом сюжете, Где будут только полудети, Любовь подростков: он, она. Асфальт, расплавленный от пыла, Везде клубящаяся пыль, Она, допустим, поступила, Напротив, он не поступил, Но на экзаменах по ходу Сошлись случайно, на лету, И вот используют погоду, Свободу, юность, пустоту, Москвы редеющие кущи, Пустынный август, забытье, Асфальт, ночами отдающий Тепло полдневное свое. Любовники с недельным стажем, Впивая томную жару, Они шатаются по пляжам, Лежат в Серебряном бору С его убогими дарами; Бредут московскими дворами Среди обычной красоты — Качели, голуби, коты… Неловкость юности. Нелегкость Любви, ее печальный локус, И в перспективе ничего; Любви, какой еще не нужно, В какой преобладает дружба, Скорее сходство, чем родство. Любовь – она не для подростка, Не для детей, а для зверей, В ней все томительно и жестко, Она для осени скорей, Для безнадежных расставаний, Непостижимых состояний — Не то ура, не то увы; Там спросят с вас не по билетам, Там все всерьез, не то что летом, Где все еще из головы. Когда влюбленные не лживы, Они не видят перспективы. Они валяют дурака, Но, до обмана не унизясь, Они на собственную близость Глядят уже издалека И сознают, что это лето — Последнее; когда-то, где-то Еще увидятся они, Но окончательно иными: Один едва припомнит имя, Другая скажет «Извини». Закрутят их другие вихри, К ним подберут другие рифмы, Да и от нынешней Москвы, Отсрочку клянчащей у Бога, Тогда останется немного. Мне вспоминаются, увы, Бардак, Смоленская дорога, Противотанковые рвы… Я менее всего об этом, Но всякий август – горький знак, И почему-то поздним летом Грядущий мир глядится так. Они – и те же, и другие — Глядят уже из ностальгии, И проживают каждый час Не раз, а как бы пару раз. И сам я тоже поздним летом Пронизан тем же поздним светом, Лучом последнего тепла, Волной предчувственного зуда — И на себя гляжу оттуда, Из отдаленного угла. «Адмиралтейская игла». Я б написал роман об этом — Об их прогулках поздним летом, Об эхе страшного суда, Но я старею, холодею, Нельзя откладывать идею: “Что не сейчас, то навсегда. Сентябрь. Конец их долгим встречам, Дышать вдвоем им больше нечем, У разговоров горький вкус, Ее закрутит первый курс, Ему уже пришла повестка, И вот в один из крайних дней Все так наглядно, крупно, резко, И грустно, что всего главней. Читатель! В нашем мире тусклом, Где голос музы прочно смолк,— Тебя оставив с этим чувством, Я счел бы выполненным долг. Среди осенних перекрестков, Где бьется лиственный прибой,— Напоминаем мы с тобой Двух расстающихся подростков, Чья память детская полна, Зато уж будущее пусто. Такое смешанное чувство — Подарок в наши времена.

Вопросы на Один принимаются здесь. Тема лекции — Пастернак, Сестра моя жизнь

https://republicmag.io/posts/117961