Дмитрий Львович Быков

Позднее лето Я вообще завишу от погоды — Как гипертоник, да, хоть я и не,— Сильней, чем от общественной свободы И от числа погибших на войне. А. Г. 1. (На мотив «Фонариков») Какое пышное, торжественное лето, Какая наглая, беспечная жара, Деревья сытого, ликующего цвета В квадрате пыльного московского двора! О сочетание, которым славен август,— Тревожно, празднично, цветуще и мертво! Оно мне нравится, хоть я ему не нравлюсь, Но мне взаимности не нужно от него. Как пахнут Азией арбузы, груши, дыни, Какими бучами и паузой какой! Какие шахские, багдадские твердыни Роятся тучами над Яузой-рекой! Всей этой лености на грани новой смуты, Всей этой роскоши и пыльному рванью, Всей этой бренности – осталось полминуты, Но до чего она беспечна на краю! Я, если что, всегда завидовал природе, Ее животному, пещерному уму, Ее терпению, свободе, несвободе, Ее доверию к неведомо кому. Кошачьей вольнице нужна причина, что ли? Собачья преданность не ведает торгов. Есть ситуации, когда свобода воли Скорей проклятие богов, чем дар богов. Я в том же статусе – и сетовать не вправе, Я в том же возрасте, на том же рубеже, Я к той же гибели несусь в ее составе, И запах тления мне чудится уже. Нагие станции вприглядку, чай вприкуску, Провалы памяти, седая борода,— Я с той же скоростью качусь к тому же спуску, И дай мне Бог того же мужества тогда. 2. Памяти Дидурова Как написать о позднем лете? Его печаль воплощена В одном разомкнутом сюжете, Где будут только полудети, Любовь подростков: он, она. Асфальт, расплавленный от пыла, Везде клубящаяся пыль, Она, допустим, поступила, Напротив, он не поступил, Но на экзаменах по ходу Сошлись случайно, на лету, И вот используют погоду, Свободу, юность, пустоту, Москвы редеющие кущи, Пустынный август, забытье, Асфальт, ночами отдающий Тепло полдневное свое. Любовники с недельным стажем, Впивая томную жару, Они шатаются по пляжам, Лежат в Серебряном бору С его убогими дарами; Бредут московскими дворами Среди обычной красоты — Качели, голуби, коты… Неловкость юности. Нелегкость Любви, ее печальный локус, И в перспективе ничего; Любви, какой еще не нужно, В какой преобладает дружба, Скорее сходство, чем родство. Любовь – она не для подростка, Не для детей, а для зверей, В ней все томительно и жестко, Она для осени скорей, Для безнадежных расставаний, Непостижимых состояний — Не то ура, не то увы; Там спросят с вас не по билетам, Там все всерьез, не то что летом, Где все еще из головы. Когда влюбленные не лживы, Они не видят перспективы. Они валяют дурака, Но, до обмана не унизясь, Они на собственную близость Глядят уже издалека И сознают, что это лето — Последнее; когда-то, где-то Еще увидятся они, Но окончательно иными: Один едва припомнит имя, Другая скажет «Извини». Закрутят их другие вихри, К ним подберут другие рифмы, Да и от нынешней Москвы, Отсрочку клянчащей у Бога, Тогда останется немного. Мне вспоминаются, увы, Бардак, Смоленская дорога, Противотанковые рвы… Я менее всего об этом, Но всякий август – горький знак, И почему-то поздним летом Грядущий мир глядится так. Они – и те же, и другие — Глядят уже из ностальгии, И проживают каждый час Не раз, а как бы пару раз. И сам я тоже поздним летом Пронизан тем же поздним светом, Лучом последнего тепла, Волной предчувственного зуда — И на себя гляжу оттуда, Из отдаленного угла. «Адмиралтейская игла». Я б написал роман об этом — Об их прогулках поздним летом, Об эхе страшного суда, Но я старею, холодею, Нельзя откладывать идею: “Что не сейчас, то навсегда. Сентябрь. Конец их долгим встречам, Дышать вдвоем им больше нечем, У разговоров горький вкус, Ее закрутит первый курс, Ему уже пришла повестка, И вот в один из крайних дней Все так наглядно, крупно, резко, И грустно, что всего главней. Читатель! В нашем мире тусклом, Где голос музы прочно смолк,— Тебя оставив с этим чувством, Я счел бы выполненным долг. Среди осенних перекрестков, Где бьется лиственный прибой,— Напоминаем мы с тобой Двух расстающихся подростков, Чья память детская полна, Зато уж будущее пусто. Такое смешанное чувство — Подарок в наши времена.