БОЖЕНА ✔

P.S. К Онегину в Гарнье Сначала казалось, всё будет хорошо. Открылся занавес, и мы увидели лиричную талантливую сценографию. Майкл Левин чувствовал, думал и знал, что делал. Уже хорошо. С первой фразы главного героя было слышно: Онегин есть. Тоже неплохо: какой «Онегин» без Онегина? Но потом понимаешь странную вещь. Ты слушаешь историю, в которой люди страдают, умирают, совершают ошибки, губят себя и других, и ничего не чувствуешь. Все как будто заранее договорились: давайте не будем волноваться. Давайте не будем кричать. Давайте не будем слишком живыми. Ощущение, будто тебе показали музейную реконструкцию чувств, а не сами чувства. В финале все вдруг оказываются в чёрном. И главный герой падает замертво. А, соображаешь, это же похороны. Похороны всех сразу. Ленского. Онегина. Любви, юности, страсти, выбора. А дальше становится очевидно: никто тут не умер по-настоящему, они ж и не жили-то особенно. Онегин и Ленский поют красиво, мягко, бережно. Так сейчас принято. Экономят себя и голос. И эмоцию тоже экономят. Особенно это заметно в тех местах, где должно быть больно. В финале появляется витальный персонаж Гремин. Поет основательно. Его слышно. И вдруг ловишь себя на неприятной мысли: Мужское живое тут тихое и слабое, а мужское громкое — бездушное. И тогда финал перестаёт быть неожиданным: все умерли не потому что трагедия, а потому что некому было её сыграть на разрыв аорты. Райф Файнс и его команда не смогли эмоционально вовлечь так, чтобы было по-настоящему больно.

И это проблема не только его. Вообще в этой постановке много голосов, которые хороши для записи, но недостаточны для большого зала. То же касается Ленского Богдана Волкова. Предсмертная ария — нежная, певучая, верх блестящий. Но ни низа, ни среднего регистра. В остальных сценах он просто растворяется. Это Ленский лемешевского плана — юноша, а не мужчина. Без маскулинности моего любимого Ленского — Соловьяненко. Поэтому на «приди, приди, желанный друг» никто и не пришел, — позвали на полшишечки. Богдан Волков не умоляюще выкликает — он красиво журчит. Это не трагический оскорбленный поэт, это «кисо обиделось». И это, пожалуй, главная претензия к «Онегину» в Гарнье. Оба главных героя — бесстрастные, обескровленные. Темпераментом будто бы наши, прибалтийские. При этом — мягчайшая атака, никакого режущего края голоса, за уши не кусают. Мне лично такая манера нравится. Но я вынуждена признать правоту Гергиева — каким бы кровавым пидарасом и не нашим сукиным сыном он ни был: громкий голос на сцене — не лишнее. Пусть даже не самый певучий. Вчера Семёну Бычкову приходилось буквально унимать оркестр, потому что Онегин и Ленский пели в щадящем режиме. Кого было слышно безоговорочно — няню в исполнении Елены Зарембы. Прекрасная фразировка, артистизм, голос летит. Старшая Ларина — по нулям. Плохо поёт, наигрывает, голос закончился. Это даже не второй эшелон — это срок годности. Ольга своей буффонадой выбивается из общей стилистики. «Вострушка, резвая пташка» превратилась в резвого востренького бегемотика, заскакавшую скифскую бабу. Пластика тяжёлая, чугунные руки, не знает, куда себя деть. Голос красивый, яркий, но лучше слышен в статике. Про Гремина могу сказать одно: его слышно во всех регистрах. Звук — утяжелённый, затемнённый — долетал даже до галерки. Хорошо отоварил звуком, историю доложил исправно, хоть и нарочно затемнял, «басил». Но никакой задушевности и исповедальности мы так и не дождались. А ведь ария Гремина это доверительный рассказ большого, благородного мужчины о своей любви, почти интимное признание. Увы, Гремин так и остался звучащим, внушительным и эмоционально пустым. Хотите настоящего Гремина, открывающего душу? Ласло Полгар к вашим услугам на YouTube. Великий венгерский (еврейский) лирический бас, ученик Нестеренко. И вот тут возникает главный вопрос, от которого не отвертеться. Если для одной из лучших оперных сцен мира не нашли баритона такого же мягкого и певучего, как Пинхасович, но чтобы ещё и крыл оркестр; если не нашли Ленского, красивого не только в записи, но и большого, звонкого — не говорит ли это о кризисе оперных голосов вообще? Я в юности часто ходила в Мариинку. Да, у Гергиева было много резких, раздражающих, неровных голосов. Но было слышно почти всех. Опера Гарнье — одна из главных оперных площадок мира. Рэйф Файнс — знатный пушкинист и большая звезда. Почему даже для них, на премьеру величайшей оперы, не нашлось баритона, мощного как Хворостовский и бархатного как Отс? Где Ленский не хуже Соловьяненко — тот, кто и выпевает, и имеет низы, и средний регистр, и может так врезать, что «сердечный друг» примчится, как ошпаренный? Почему не нашлось второго Ласло Полгара для Гремина? Ответ, похоже, неприятный: таких голосов больше не выращивают. Их берегут, шлифуют, записывают, но не проверяют на предельную нагрузку. Опера стала другой: аккуратнее, мягче, интеллигентнее и заметно меньше по масштабу. Нет голосов, которые могут тебя снести. При этом пушкинское настроение в первых двух частях всё-таки создано. «Онегин» в Гарнье — корректный, стильный, культурный, однако трагедией не стал. Герои умерли, но они и при жизни, как та покойница, темпераментом не отличались.

Короче, все умерли. О премьере «Евгения Онегина» в постановке Рэйфа Файнса в Гарнье и кризисе оперных голосов. Автор прослушала историю, где люди страдают, погибают, делают ошибки, губят свои жизни и почти ничего не почувствовала. Райф Файнс и его команда не смогли сделать зрителю больно. Но и не разочаровали. Посмотреть и послушать — стоит. Лучшее в парижском «Онегине» — деликатная сценография Майкла Левина. Очень насмотренный художник: и кадр из Тарковского, и Грабарь с его берёзками, и ожившие — увы, лишь на мгновение — гравюры «Мира искусств». И всё это с редким чувством меры. Левин рассказывал мне за кулисами, что изучал старые русские фотографии и отталкивался именно от них. Это чувствуется: сценография думающая, не декоративная и не кричащая. Постановка «Евгения Онегина» — не внезапный каприз кинозвезды и не халтурка. Это долгая, почти навязчивая личная история Рэйфа Файнса, которая тянется у него больше тридцати лет. Он действительно одержим Онегиным. И, что важно, оперу — в отличие от фильма — он не испортил. Почти никакой отсебятины, спасибо, не привнёс. По нынешним временам это уже достижение. Чай не Серебренников: все одеты, никто не махал пиписьками, не крутил сальто-мортале. Уже спасибо. Да, Онегин — мужчина, а Татьяна — женщина. Тоже, знаете, не везде дают. Безупречен благородный дышащий оркестр под управлением Семёна Бычкова. А вот к хореографии есть вопросы. Сначала начинается что-то вроде половецких плясок, потом на сцену медленно выплывают царевны-лебеди в кокошниках. Абсолютно недостоверный, неонегинский à la russe. Медведь из стихотворного сна Татьяны размножился почкованием, и все стадо медведей перекочевало в финал, чтобы сплясать на заключительном балу. Это уже чистая отсебятина Файнса. Чем же ещё заниматься режиссёру в опере, если не выдумывать фишки? Не мизансцены же разводить. Знаменитый малиновый берет Татьяны потерялся при переводе: вместо него на голове героини восседал чёрный тюрбан. Ещё одна режиссёрская придумка — финальный траурный бал в интерьерах Екатерининского дворца. Вся массовка — господа и дамы — в чёрном. В какой-то момент в золочёной стене открываются двери, бьёт мощный свет, и чёрные фигуры начинают плыть, как ожившие гравюры Бенуа. Если эти траурные фигуры нужны были именно для этого — да, принято. Но тогда хотелось бы видеть их не тридцать секунд, а как полноценное решение сцены бала. А так возникает ощущение, что в финале Файнсу просто надоело разводить мизансцены: махнул рукой — и главные герои поют на фоне статичных чёрных фигур. Те стоят, еле шепчутся. Новое ноу-хау: не можешь придумать, чем заняться массовке — пусть торчат, как пни. Всё равно публика пришла в основном арии-шлягеры послушать. В финале Онегин валится, как подкошенный. Штамп номер два. И тут всё становится ясно: а, вот почему все в чёрном. Это траур по всем. По Ленскому, по Онегину, по Татьяне. Генерал тоже, чего уж там, старик — недолго осталось. И, заодно, траур по большим голосам в опере. Вот про большие и небольшие голоса сейчас и поговорим. Татьяна в исполнении Рузан Манташян — певучая, нежная, совпадающая с образом и внешне, и внутренне. Если уж совсем придираться — низ на фразе «уже заслуженным укором» она скорее сказала, чем спела. Но яркие низы — это уже Вишневская в пятьдесят, а не юная девушка. Гораздо серьёзнее другое. На словах «и мог бы в обществе принесть вам соблазнительную честь» казалось, она сейчас выцарапает Онегину глаза. Мы-то её понимаем: пошёл ты в жопу, дядя честных правил, со своим камбэком. Я бы так и сказала. Но я — буйная еврейская девушка, а не столичное дворянство XIX века. Орудием тех Татьян было презрение и «вселенский холод», а не вспышка. Онегин властвовать собой-то быстро научил. Именно этого — высокомерия, ледяной дистанции — и не хватило Татьяне Рузаны Манташян во второй части. Онегин Бориса Пинхасовича — мягкий, певучий, аккуратный. Прекрасная фразировка, мягчайшая атака, ухо не кусает. Кантиленный лирический баритон, очень точно схвативший онегинское высокомерие. Но его не слышно в диалогах, а не в ариях. Я сидела близко к сцене — и всё равно. ➡️➡️➡️➡️➡️

Из наших заметила только Михаила Барышникова, Иду Лоло и Сашу Перепелкина.

Вот они красавцы. Это сценограф Майкл Левин и Райф Файнс.

Вот вам свеженький Райф Файнс с Семеном Бычковым.

Татьяна — Рузан Монташьян — огромное да! Она сама стройная, но ДА в смысле крутая.

Извинительная водолазка — out. In — выкупать постоянное рекламное место в уважаемых СМИ для ежемесячных извинений. Предлагаю сделать специальный извинительный ТГ-канал и извиняться через него.

Принц Гарри и Меган Маркл впервые на Sundance вместе с дочкой Роберта Редфорда Эми. Они представляют документалку «Королевы печенья», как продюсеры.

Первый Sundance без Роберта Редфорда.

Просто иноагенты со временем мимикрируют друг под друга, как палочники. Так безопаснее в новой среде.

Мое интервью на Голосе Берлина. Я очень близко держу айфон к лицу. Поэтому черты лица несколько искажены, вытягиваются к объективу. Но в целом, работа хирурга Александра Фадина прям очень хорошая.

Нашла я этого коллекционера Марека Рёфлера в польском Forbes. Гляньте, какой красивущий мужик. Девелопер.

Ключевая работа польского художника Анри Хайдена — «Игроки в шахматы» (1913). Очень хорошо передает творческое кипение Парижа начала XX века. Картина еще и является оммажем Полю Сезанну, столь почитаемому парижской школой. «Шахматисты» были показаны на Салоне независимых в 1914 году и привлекли внимание коллекционера Шарля Мальпеля, который предложил Хайдену контракт. Однако этому проекту было суждено прерваться с началом войны. С трубкой это сам Хайден, справа с бокалом — Айша Гобле (1894–1972), танцовщица, модель и легендарная муза Монпарнаса.

А вот скульптуры из коллекции Марека Рёфлера. Пара слов о Парижской школе. Наверняка вы все это знаете, но чисто освежить в памяти. Париж в начале XX века притянул к себе художников со всего мира — русских, польских, еврейских, итальянских, испанских. Хаим Сутин, Амедео Модильяни, Маревна, Марк Шагал — это были люди часто без родины в привычном смысле, часто без денег, но с бешеным внутренним мотором. Именно в Париже — сначала на Монмартре, потом на Монпарнасе (художественный городок Улей) — они встречались, учились друг у друга и создавали новые стили: от постимпрессионизма и кубизма до экспрессионизма и фовизма. Это и сделало довоенный Париж центром авангарда XX века. Термин «Парижская школа» на короткое время даже стал ругательством — мол, слишком много иностранцев, они портят национальное искусство. Был даже критический знаменитый «иностранцесрач» в 1923–1924 годах вокруг Салона независимых. Но со временем стало ясно: именно это смешение и сделало Париж столицей модернизма. Скульптура мужчины в шляпе на бордовом фоне это Осип Цадкин.

+1

Съездила в музей Монмартра посмотреть выставку Парижской школы из частной коллекции Марека Рефлера. Это одна из крупнейших коллекций Парижской школы. За пределами частного хранилища выставляется впервые. Марек Рёфлер (Marek Roefler) — частный коллекционер, специализация — Парижская школа. Это человек с очень чёткой коллекционерской идеей, — собирать Парижскую школу не по громкости имен, а по необходимости. И среди первых имен — Лемпицка, Цадкин, Кислинг, у него в коллекции цветут также и имена второго ряда, такие как Мела Мутер, Луи Маркуссис, Анри Хайден. Он особо упрямо собирал работы именно эмигрантов начала XX века — тех, кого долго считали второстепенными. Особое место в его коллекции занимают польские и еврейские художники, скульпторы, графики, второй эшелона авангарда, много ар-деко, модернизма, пограничных форм, авторов, чьи судьбы была сломаны войной, эмиграцией, Холокостом. Коллекция долгое время была почти закрыта и вдруг появилась в Музее Монмартра. Пыталась я понять, откуда взялся Марек Рефлер, откуда у него деньги, нашла информацию, что он девелопер из Варшавы и у него свой музей. Очень красивый мужик.

Новенькое от Оли Рязановой: Гештальт был весь закрыт, и струны в нем дрожали. Мы странно встретились и странно разошлись. Вчера Курвуазье вдвоём соображали, А нынче мой удел – катиться дальше вниз.

О ценах в Париже. Вчера в метро вдруг в 23-30 закрыли переход с Монпарнаса на зеленую ветку. А я ехала из Ротонды в отель на рю де Бак. Пришлось выходить и брать Болт. Ехать 5 минут. Буквально 2,2 км. Стоило мне это 17,40 евро. Сегодня с утра один кофе латте и две крафтовые печеньки (вкусные) в Le Café Alain Ducasse на Бастилии. 22 евро.

📌Сначала — школа студия МХАТ, затем сам МХАТ схарчит. А потом Собчак сыграет Раневскую, и они с Богомоловым продадут Вишневый сад в первом действии.

Лояльность — актив с гарантированной доходностью. Лизнешь на копейку, уже озолотят. Так мало нынче не совсем бездарных желающих лизнуть.