БОЖЕНА ✔

Короче, все умерли. О премьере «Евгения Онегина» в постановке Рэйфа Файнса в Гарнье и кризисе оперных голосов. Автор прослушала историю, где люди страдают, погибают, делают ошибки, губят свои жизни и почти ничего не почувствовала. Райф Файнс и его команда не смогли сделать зрителю больно. Но и не разочаровали. Посмотреть и послушать — стоит. Лучшее в парижском «Онегине» — деликатная сценография Майкла Левина. Очень насмотренный художник: и кадр из Тарковского, и Грабарь с его берёзками, и ожившие — увы, лишь на мгновение — гравюры «Мира искусств». И всё это с редким чувством меры. Левин рассказывал мне за кулисами, что изучал старые русские фотографии и отталкивался именно от них. Это чувствуется: сценография думающая, не декоративная и не кричащая. Постановка «Евгения Онегина» — не внезапный каприз кинозвезды и не халтурка. Это долгая, почти навязчивая личная история Рэйфа Файнса, которая тянется у него больше тридцати лет. Он действительно одержим Онегиным. И, что важно, оперу — в отличие от фильма — он не испортил. Почти никакой отсебятины, спасибо, не привнёс. По нынешним временам это уже достижение. Чай не Серебренников: все одеты, никто не махал пиписьками, не крутил сальто-мортале. Уже спасибо. Да, Онегин — мужчина, а Татьяна — женщина. Тоже, знаете, не везде дают. Безупречен благородный дышащий оркестр под управлением Семёна Бычкова. А вот к хореографии есть вопросы. Сначала начинается что-то вроде половецких плясок, потом на сцену медленно выплывают царевны-лебеди в кокошниках. Абсолютно недостоверный, неонегинский à la russe. Медведь из стихотворного сна Татьяны размножился почкованием, и все стадо медведей перекочевало в финал, чтобы сплясать на заключительном балу. Это уже чистая отсебятина Файнса. Чем же ещё заниматься режиссёру в опере, если не выдумывать фишки? Не мизансцены же разводить. Знаменитый малиновый берет Татьяны потерялся при переводе: вместо него на голове героини восседал чёрный тюрбан. Ещё одна режиссёрская придумка — финальный траурный бал в интерьерах Екатерининского дворца. Вся массовка — господа и дамы — в чёрном. В какой-то момент в золочёной стене открываются двери, бьёт мощный свет, и чёрные фигуры начинают плыть, как ожившие гравюры Бенуа. Если эти траурные фигуры нужны были именно для этого — да, принято. Но тогда хотелось бы видеть их не тридцать секунд, а как полноценное решение сцены бала. А так возникает ощущение, что в финале Файнсу просто надоело разводить мизансцены: махнул рукой — и главные герои поют на фоне статичных чёрных фигур. Те стоят, еле шепчутся. Новое ноу-хау: не можешь придумать, чем заняться массовке — пусть торчат, как пни. Всё равно публика пришла в основном арии-шлягеры послушать. В финале Онегин валится, как подкошенный. Штамп номер два. И тут всё становится ясно: а, вот почему все в чёрном. Это траур по всем. По Ленскому, по Онегину, по Татьяне. Генерал тоже, чего уж там, старик — недолго осталось. И, заодно, траур по большим голосам в опере. Вот про большие и небольшие голоса сейчас и поговорим. Татьяна в исполнении Рузан Манташян — певучая, нежная, совпадающая с образом и внешне, и внутренне. Если уж совсем придираться — низ на фразе «уже заслуженным укором» она скорее сказала, чем спела. Но яркие низы — это уже Вишневская в пятьдесят, а не юная девушка. Гораздо серьёзнее другое. На словах «и мог бы в обществе принесть вам соблазнительную честь» казалось, она сейчас выцарапает Онегину глаза. Мы-то её понимаем: пошёл ты в жопу, дядя честных правил, со своим камбэком. Я бы так и сказала. Но я — буйная еврейская девушка, а не столичное дворянство XIX века. Орудием тех Татьян было презрение и «вселенский холод», а не вспышка. Онегин властвовать собой-то быстро научил. Именно этого — высокомерия, ледяной дистанции — и не хватило Татьяне Рузаны Манташян во второй части. Онегин Бориса Пинхасовича — мягкий, певучий, аккуратный. Прекрасная фразировка, мягчайшая атака, ухо не кусает. Кантиленный лирический баритон, очень точно схвативший онегинское высокомерие. Но его не слышно в диалогах, а не в ариях. Я сидела близко к сцене — и всё равно. ➡️➡️➡️➡️➡️