P.S. К Онегину в Гарнье Сначала казалось, всё будет хорошо. Открылся занавес, и мы увидели лиричную талантливую сценографию. Майкл Левин чувствовал, думал и знал, что делал. Уже хорошо. С первой фразы главного героя было слышно: Онегин есть. Тоже неплохо: какой «Онегин» без Онегина? Но потом понимаешь странную вещь. Ты слушаешь историю, в которой люди страдают, умирают, совершают ошибки, губят себя и других, и ничего не чувствуешь. Все как будто заранее договорились: давайте не будем волноваться. Давайте не будем кричать. Давайте не будем слишком живыми. Ощущение, будто тебе показали музейную реконструкцию чувств, а не сами чувства. В финале все вдруг оказываются в чёрном. И главный герой падает замертво. А, соображаешь, это же похороны. Похороны всех сразу. Ленского. Онегина. Любви, юности, страсти, выбора. А дальше становится очевидно: никто тут не умер по-настоящему, они ж и не жили-то особенно. Онегин и Ленский поют красиво, мягко, бережно. Так сейчас принято. Экономят себя и голос. И эмоцию тоже экономят. Особенно это заметно в тех местах, где должно быть больно. В финале появляется витальный персонаж Гремин. Поет основательно. Его слышно. И вдруг ловишь себя на неприятной мысли: Мужское живое тут тихое и слабое, а мужское громкое — бездушное. И тогда финал перестаёт быть неожиданным: все умерли не потому что трагедия, а потому что некому было её сыграть на разрыв аорты. Райф Файнс и его команда не смогли эмоционально вовлечь так, чтобы было по-настоящему больно.